Полное погружение. Книга 2 - Сергей Александрович Васильев
Он работал спокойно, почти сосредоточенно, и в этом спокойствии было что-то неожиданно убедительное. Мясо нанизывал не плотно, а так, чтобы между кусками оставался небольшой промежуток: огню нужен был доступ со всех сторон. Каждый кусок нанизывал сразу на две спицы, чтобы мясо не крутилось при вращении. Нанизав, укладывал на чистый, мытый камень рядом с костром, чтобы мясо чуть отдохнуло, напитавшись солью и луком. Над костром уже тянулся тонкий, горячий дымок, и если закрыть глаза, можно было подумать, будто где-то неподалёку готовят ужин в каком-нибудь трактире или на летней кухне.
Пока мясо мариновалось, Мирский ещё раз поправил дрова, дождался, когда пламя осядет и превратится в ровные угли, после чего осторожно раздвинул жар, взял первый шампур, поднёс к углям и начал медленно поворачивать, внимательно наблюдая, как мясо меняет цвет. Сначала оно лишь чуть побледнело по краям, затем тонкая кожица схватилась, пошла румянцем, выступили капли жира, и они, падая на угли, шипели коротко и сердито, поднимая вверх ароматный дым.
Матросы постепенно затихли. Даже самые шумные присели на траву и смотрели, как мичман превращает груду мяса, лука и дыма в нечто почти праздничное. И в этом молчании было больше уважения, чем в любой строевой муштре.
— Не подпускать жар слишком близко, — тихо прокомментировал Даниил больше себе, чем остальным. — Иначе сгорит снаружи, а внутри останется сырым.
Он повернул шампур на четверть оборота, потом ещё на четверть, добиваясь, чтобы жар ложился ровно со всех сторон. Где нужно — он отводил шампур выше, где нужно — ниже, подбирая расстояние так же точно, как рулевой подбирает курс по ветру. Мясо отвечало ему благодарно: румянилось, источало сок, становилось тяжёлым, ароматным, живым.
И вдруг Мирский поймал себя на том, что улыбается.
Не потому, что удачно вышло. Не потому, что он изобрёл что-то забавное. А потому, что вот сейчас, в этой балке, в дыму, среди хвороста, матросских голосов и июльского зноя, всё вдруг оказалось на своём месте. Матросы не разбредались по городу. Не задирали прохожих. Не искали неприятностей. Они сидели вокруг огня, ждали еды и, кажется, впервые смотрели на него не как на салагу, а как на человека, который знает, что делает.
— Ну что, господа морские волки, — сказал Мирский, переворачивая очередной шампур и любуясь тонким, золотисто-коричневым блеском мяса. — Кажется, жить можно.
Они и вправду ожили, едва первые куски оказались на жестяной тарелке, а потом на ломтях хлеба, нарезанных кое-как, но щедро. Жар от мяса поднялся тёплой волной, смешался с дымом и ароматами летнего леса, и вся компания, до того ещё ворчливая и молчаливая, сразу как будто подобралась ближе к огню.
Первый кусок по Мирский передал боцману, сохранявшему во время всей готовки снисходительное спокойствие. Тот поднёс мясо к носу, усмехнулся уголком рта и сказал:
— Гляди-ка. А у его благородия рука не дрогнула.
— Так мясо, чай, не девица и не снаряд, — буркнул кто-то сзади, и по кругу пошёл хриплый смех.
Мирский сделал вид, будто не слышит подначки. Он уселся на обрубок доски чуть в стороне, вытер ладони уже не свежим платком и только тогда позволил себе взять свой кусок. Мясо было ещё горячим, местами с лёгким хрустом поджаренной корочки. Он откусил, не торопясь, прикрыл глаза и на мгновение всё вокруг отступило: шум ветра в листве, редкие удары железа о посуду, потрескивание углей. Остался только вкус — крепкий, дымный, сочный. «Совсем, как в детстве, — подумал он. — Вернусь, надо обязательно вывезти родителей на природу, и чтобы вот так же, у костра, в кругу семьи…»
Атмосфера полностью разрядилась. Боцман достал штоф, выжидательно посмотрел на Мирского. «И когда он успел его прикупить?» — подумал Даниил, однако кивнул, ибо сам сказал про сугрев души, никто за язык не тянул. Штоф с жестяной кружкой пустили по кругу. Говорили громче прежнего, перебивая друг друга. Один вспоминал что-то из своей деревенской жизни, другой рассказывал какую-то дурацкую историю про вахту, третий ругался на комаров и на баталера (заведующий кладовой на корабле)
Мирский слушал вполуха, с удовлетворением понимая, что вместе со смехом, с мясом, жареным на углях, с простыми репликами что-то начало понемногу меняться. Матросы перестали быть для него просто кучкой раздражённых, пыльных, уставших мужчин, которых свела вместе служба. Они стали похожи на коллектив. На живую, шумную, не слишком дисциплинированную, но всё же настоящую команду, у которой есть общее дело и общий огонь, и Даниил, сам того не замечая, оказался в этом кругу не лишним, и это было чертовски приятно.
Солнышко уже прилично пригревало, вкусная сытная еда расслабляла и он сам не заметил, как задремал, опершись спиной на вековой дуб, под которым и расположилась вся его команда, тоже удовлетворённая и осоловевшая, ему снилось, что дуб вдруг оказался мачтой, толстой, шершавой, уходящей в высокое, выцветшее небо, а вместо корней у неё были канаты, и вся поляна незаметно превращалась в палубу парусного фрегата. Матросы «Краба» стояли уже не у костра, а у бортов судна, и каждый из них был чем-то занят: один тянул канат, другой чистил медную пушку, третий сидел на бочке и и латал такелаж.
Когда Даниил открыл глаза, над ним всё так же шелестела листва, Солнце уже клонилось к закату, в отдалении потрескивали угли, рядом с костром вповалку лежала и храпела почти вся команда «Краба», а рядом, на перевёрнутом ящике, сидел боцман., Заметив, что Мирский проснулся, только усмехнулся в усы, шлёпнул ладонью по колену и, прищурившись, сказал:
— Ну что, ваше благородие! Коли так готовишь, придётся тебя к нам на камбуз брать.
— Поздно, — усмехнулся Мирский. — Меня уже определили в походный обоз к адмиралу Новицкому.
Сольный усмехнулся, хотя и пытался скрыть это за кашлем.
А в это время с дороги донёсся далёкий стук колёс. Дремлющие разом вскинули головы. Разговоры и смех оборвался и по напрягшемуся лицу боцмана Даниил понял, что сейчас может случиться какая-нибудь неплановая дичь.
* * *
Историческая справка:
Существенным фактором в воспитательной работе являлось то обстоятельство, что от века на Руси любили драться стенка на стенку: деревня на деревню, улица на улицу, слобода на слободу. Для народа — подраться — душу отвести. Дрались по праздникам, по воскресеньям, драка шла как одно из праздничных мероприятий, один из обязательных, наряду с выпивкой, пунктов программы праздничного