Полное погружение. Книга 2 - Сергей Александрович Васильев

В Севастополе команды, сошедшие с кораблей в увольнение, с удовольствием дрались с «чужаками». Ну, например, с солдатами гарнизона или с гражданскими мастеровыми или там лавочниками, приказчиками, да мало ли с кем…

В крайнем случае, с такими же нижними чинами, только с другого корабля, была бы охота драться. А охота была. Такие драки сплачи­вали корабельный экипаж, вырабатывали чувство взаимной помощи, ощущение надёжного дружеского плеча. С другой стороны, в нижних чинах воспитывалось осознание того, что вокруг все чужие, а раз чужие, значит враги, а раз так, значит никакого с ними общения, «акромя драки». Негласно, флотское командование всех уровней поощряло такие групповые потасовки — всё лучше, чем те же матросы, собираясь на берегу в разношёрстные компании, будут слу­шать заезжих агитаторов и говорить о своих сложностях да заботах. Так и до второго «Оча­кова» недолго договориться, пусть уж лучше дерутся. Полиция пресекала подобные столкно­вения, но тоже, только формально.

Источник: «Жизнь и служба в Севастополе» https://sevastopol.su/special-projects/zhizn-i-sluzhba-v-sevastopole

* * *

Про этот же, 1916й год, про завоевание авторитета среди суровых фронтовиков нашим попаданцем — во второй книге «Эпохи перемен», которая так и называется «1916» — https://author.today/work/159747

Сначала послышался стук колёс по сухой дороге, потом ржание взмыленных лошадей, следом хохот — громкий, пьяный, провоцирующий. Несколько пролёток одна за другой съехали к поляне и остановились так резко, что одна едва не въехала оглоблей в кустарник.

Тишина даже не дрогнула — будто сама поляна затаила дыхание, не желая признавать тех, кто ворвался в неё с хохотом и матерками. Потом кто-то громко выругался, спрыгнув с подножки, и это грубое слово, как камень, швырнули в сумерки; оно ударилось о деревья и вернулось глухим эхом.

Из повозок посыпались люди — унтера, матросы с линкора «Императрица Мария», порядком выпившие, краснолицые, развязные, с той опасной удалью, которая возникает не от силы, а от избытка водки и уверенности, что сегодня всё сойдёт с рук. Лица лоснились тем тяжёлым хмелем, после чего человеку становится тесно в собственной шкуре, и он непременно хочет расширить мир кулаками.

Костёр, запах мяса и занятая поляна, очевидно, пришлись им по душе.

— Это что ещё за собрание? — крикнул один, спрыгивая первым.

— Гляди-ка, устроились! — подхватил другой.

— А ну, посторонись! Наше место, — гаркнул третий, высокий, с косо сидящей бескозыркой и мутными, наглыми глазами.

Люди «Краба» зашевелились. Кто-то сразу встал. Кто-то, ещё не веря, что дело может обернуться дурно, только усмехнулся.

— С каких пор оно ваше? — спросил один из матросов Мирского.

— С тех самых, как мы сюда приехали, — ответил тот, кто говорил первым, и уже по голосу было ясно: он ищет не правду, а повод.

Разговоры у огня оборвались. Несколько человек из команды «Краба» поднялись, не сразу, лениво, как поднимаются люди, которых задели даже не словом, а тоном.

— Ваше? — переспросил боцман Сольный. — Может, вам ещё и балка вся по наследству досталась?

Среди приехавших загоготали, но смех был уже сквозь зубы.

— Сказано — наше. Собирайте своё барахло и проваливайте.

— А то что?

Это «а то что?» всегда звучит как щелчок взведённого курка. После него уже не договариваются.

Слово зацепилось за слово, плечо — за плечо. Один задел плечом сидящего. Другой выругался. Третий ударил по руке, тянувшейся к шампуру. Кто-то толкнул одного из крабовцев в грудь, тот ответил без размаха, но метко — в скулу. И поляна мгновенно вспыхнула не хуже костра. В следующую секунду уже не было никакого разговора — только короткий яростный рёв, сдавленный треск одежды и глухие звуки первых ударов.

Мирский вскочил на ноги, поняв, что дело принимает весьма скверный оборот.

— Прекратить! — крикнул он, бросаясь в середину свалки.

— Да мы бы ни за что, ваше… — начал было кто-то из своих и осёкся, встретившись с глазами Мирского.

Он даже головы не повернул.

— Молчать! — тихо приказал он. — Ни слова!

Кителя на нём не было. Ни погон, ни знаков различия — только простая холщовая рубаха в пятнах жира, пропахшая дымом. В сумраке, среди крика и суматохи, никто из чужих и не подумал увидеть в нём офицера. Напротив, какой-то матрос с «Марии» оттолкнул его так, что Дэн не удержался на ногах, а другой, пьяно скалясь, шагнул ближе, чтобы добить лежачего.

Всё смешалось: брань, топот, сиплое дыхание, короткие глухие удары. Люди сцеплялись попарно и валились в траву, перекатывались, вставали, снова бросались друг на друга. Кто-то хохотал, получая наслаждение от драки, кто-то рычал, как зверь. Унтера с «Марии» были пьяны, неуклюжи, но оттого только яростнее; матросы «Краба» дрались молча, зло, защищая не столько место у костра, сколько своё право не уступить нахрапу.

Пламя костра вздрагивало, будто само боялось того, что творилось вокруг, то распластывалось по мокрой траве, то вдруг взмывало к небу рваным, злым языком. В его неверном свете лица дерущихся выглядели масками из грязи, пота и крови. У одного уже рассечена была бровь, у другого болтался сорванный ворот, третий, схватив противника за плечо, повалил его наземь и тут же получил в челюсть так, что щёлкнули зубы.

Драка, начавшись без всякой причины, чисто на кураже, давно переросла в схватку за место под солнцем. Она стала чем-то иным — последним, отчаянным выражением накопленной злобы, унижения, усталости, беспросветной тесноты жизни, в которой каждый день приходилось выбирать: уступить или ударить первым. И потому никто не хотел отступать. Отступить значило признать чужую силу, чужую правду, чужое право распоряжаться тобой, как мешком с трюмным тряпьём.

Мирский сделал вторую попытку остановить эту свалку, рванулся между дерущимися, пытаясь разнять, оттолкнуть, развести в стороны самых горячих. Он действовал быстро, резко, не теряя головы, но именно это и обернулось против него.

— А ты кто такой? Чего лезешь, хлюпик? Тебя кто спрашивал? — заорали ему над ухом.

Потом толкнули в плечо, попытались ухватить за грудки. Какой-то, пьяный до стеклянного блеска в глазах, потянулся открытой пятернёй к лицу, словно хотел не просто ударить, а унизить — показательно, при всех.

Дэн сбросил с себя чужие руки, вцепившиеся в рубаху, отпрыгнул на свободное место, залихватски свистнул, привлекая внимание.

— Стой! — крикнул он,