Сквозь Мглу - Ник Юхарт
— Другие?
— Не люди. Или не совсем люди. Они двигались быстрее, чем глаз успевал заметить и вырезали мародеров за секунды. Как скот. Они и вытащили меня, а потом отправили в Копьево.
Я замолчал. Паркон долго не шевелился. Потом достал трубку, набил табаком, чиркнул огнивом. Клубы дыма поплыли над столом, скрывая выражение его лица.
— Значит, вор и беглец, — наконец произнес он. Голос был без осуждения. — А теперь еще и свидетель. Ты понимаешь, что сейчас сделал? Ты объяснил мне, почему рядом с тобой опасно находиться.
— Именно. Поэтому и говорю: оставь меня. Я притягиваю смерть.
— Смерть ходит за нами всеми, Вэйкор. Просто за тобой она бежит вприпрыжку. Мерзавец, каким ты хочешь казаться, угнал бы нашу повозку, пока мы истекали кровью. А ты привёл нас сюда. Так что хватит корчить из себя ублюдка и скажи мне кто были те, «другие»?
— Ты уверен? Знание умножает скорбь, папаша.
— Выкладывай уже, щенок. Мне нужно точно знать калибр той дряни, от которой я теперь должен прикрывать свою девчонку.
Я наклонился через стол и одними губами произнес: — Клан Ла Брум тебе о чем нибудь говорит?
Он так выпучил глаза, будто его собственная тень только что похлопала его по плечу и попросила закурить. Паркон замер. Трубка в его руке дрогнула, уголек упал на стол, прожигая дерево, но старик этого даже не заметил. Вся краска схлынула с его лица, оставив серую маску.
— Сука… — едва слышно обронил он. — Твоя удача, пацан — это какой-то изощренный диагноз.
Он резко вскочил, но тут же пошатнулся, схватившись за стол.
— Как. Тебя. Угораздило. Вляпаться. В это дерьмо?! — он выплевывал слова, каждое как сгусток крови. Гул в таверне заметно просел. Постояльцы начали оборачиваться, оценивая нас напряженными, ощупывающими взглядами. — Я… я даже не знаю, что сказать. Да что тут комментировать? Сил у меня нет на эту срань… нет сил.
Он рухнул обратно на стул.
— Зачем? Нахера ты им сдался? Что этим тварям от тебя надо?
— Не знаю. Сказали ждать в Копьево… Но потом случилась та заварушка.
— Ждать… Это они тебя так отделали? Из-за них пропал на два дня? — он кивнул на мое подранное лицо.
— Нет.
— Значит, ты им зачем-то нужен. И это, поверь мне, хуже, чем если бы они тебя просто убили. — он поднял на меня пустые глаза. — Если это Они… то правила меняются. Я не могу тебе объяснить всего. Не здесь. И не сейчас.
Паркон начал растирать лицо ладонями.
— Иди спать. Мне нужно подумать. И… спасибо, что сказал. Хотя что делать с этой правдой… — Старик оборвал фразу на полуслове и тяжело поднялся из-за стола.
Он двинулся прочь, бросив напоследок через плечо:
— Мы еще вернемся к этому.
Я лишь кивнул в пустоту… После его слов, дрожь пробрала до самых костей, и уже было неясно, отчего меня трясет. Но как бы я ни пытался спрятаться за привычным цинизмом, одну из возможных причин этой тряски признавать было паршиво.
* * *
Весь следующий день прошел как в тумане. Тело колотил озноб — не тот бодрящий холод портовых ветров, а липкая, гнилая трясучка. Пришлось забиться в угол таверны, натянуть капюшон и пытаться согреться местным пойлом. Хозяйка Сивель называла это лекарством, но на вкус жижа больше напоминала растворитель для краски.
Напротив, развалясь на скамье, притих Паркон. Он не пил, лишь медленно вращал в руках свой стакан, его взгляд, тяжелый и неподвижный, был прикован к соседнему столу. Там разыгрывалась классическая трагедия. Четверка лесорубов играла в кости. Трое — матерые шкафы с лицами, на которых можно колоть дрова. Четвертый — совсем пацан, зеленый, с честными глазами. И этот пацан проигрывал всё подчистую. Его стопка зубцов таяла на глазах.
Я смотрел расфокусированным взглядом, как учил Сайлар. «Не следи только за руками, следи за ритмом». Ушло на это чуть больше минуты.
Красная Рубаха — заводила — был неплох. Для деревни… Каждый раз, когда внимание стола уходило на бросок лоха, его правая рука делала едва заметное движение к поясу. Сброс. Подмена. Слишком плавно. Слишком привычно. Он подменял кости. Ставлю пару гешей на то, что у него в кармане лежит заготовленный дубль-шестерка.
Парень снова проиграл. Его лицо исказилось от досады и непонимания. Мы встретились с ним взглядом, и я едва заметно кивнул на рукав шулера: «Смотри, идиот».
Он не понял. Уставился на меня как баран.
— Твою мать, — прошипел я, прикрыв рот кулаком в приступе кашля. — Паркон. Тот, в красном. Правая рука. Подменяет кости на дубль.
Старик даже не повернул голову в мою сторону. Он отхлебнул пойла, поставил стакан со стуком, перекрывшим гомон.
— Эй, Красная Рубаха.
Здоровяк обернулся, на лице — ленивая угроза.
— Следующую кость кинь левой, — голос Паркона был спокойным, но в нем лязгнул металл. — А то в правой у тебя сейчас появятся лишние отверстия.
В таверне повисла тишина. Лесоруб открыл было рот, чтобы огрызнуться, но встретился взглядом с Парконом а потом перевёл взор на его протезированную руку. Ухмылка тут же сползла с его рожи. Он молча швырнул монеты на стол и, махнув своим, поспешил к выходу.
Спасенный паренек подскочил к нам, бормоча благодарности.
— Не мне, — Паркон отмахнулся, не глядя на него. Кивнул на меня. — Вон, доходяге спасибо скажи. У него глаз наметан на дерьмо…
Парень что-то пробормотал и в смущении ретировался.
Я спрятал кривую ухмылку на дне кружки, делая большой глоток. Горячая волна прокатилась по телу, и дело было сейчас не в лихорадке. «Глаз наметан на дерьмо». Вроде бы и похвалил за сорванную кражу, но было понятно, что старик зашил в эту фразу двойное дно. Ублюдский намек на то, что я не только вижу неприятности за версту, но и сам генерирую их в промышленных масштабах. Уел, старый черт.
Паркон знал, кто я. Знал, в какую грязь вляпался. Но он всё ещё прикрывал мою спину. И это было… странно.
* * *
Чтобы не сходить с ума от озноба и тяжелых мыслей, было