"Фантастика 2026-207". Компиляция. Книги 1-25 - Елена Шатилова

А правда была в том, что он лишь кукла в её руках. Говорит то, что она велит. Делает то, что она приказывает.

— Махирад, — склонился брат перед ней, задыхаясь от волнения.

— Поговорим в моих покоях, — отрезала она, не дав ему и слова сказать.

Она уже шагнула вперёд, но замерла.

Из дверей зала совета вышли трое.

Одаш. Анаташ. Анна.

Гнев вспыхнул внутри, как пламя, пожирающее сухую траву.

Как это возможно? Почему? Кто позволил ей быть там?

Садише впилась взглядом в Анну. Молодая женщина шла рядом с наследником, спокойная, собранная, словно имела полное право находиться в этом месте.

Она осмелилась.

Садише резко обернулась к брату. Его лицо — пустое, непонимающее. Он даже не уловил причины её ярости.

Идиота кусок.

В очередной раз она убедилась: он не стоит и мизинца её ума.

Сжав губы, она развернулась и направилась в свои покои. Разберусь позже.

***

Позже, после короткого, но выматывающего разговора с братом, Садише шла в другое место.

Тёмное. Мрачное. Безмолвное.

Темница встретила её холодом и тишиной. Здесь не было ни криков, ни стонов, ни суеты. Только её шаги — тихие, размеренные — нарушали мёртвую тишину.

Шуршание её платья, словно шепот призраков, эхом отражалось от сырых стен. В воздухе стоял запах плесени и отчаяния.

Она шла, не замедляя шага, не глядя по сторонам.

Здесь не было места жалости.

Только правда.

И месть.

Садише Баладжар остановилась у самой дальней камеры.

Холодный каменный коридор поглощал свет факелов, оставляя лишь зыбкие отблески на ржавых прутьях решётки. В этом сумраке даже тени казались измождёнными.

За решёткой — жалкое подобие былой роскоши. Сено, сваленное в угол вместо постели. Ведро для нужды. Стакан с мутной водой. Корка чёрствого хлеба, будто насмешка над прежним изобилием.

И в этом убожестве — она.

Бильшияр.

Когда‑то — блистательная фаворитка, чьё имя шептали с благоговением. Когда‑то — женщина, шагавшая по дворцовым залам с высоко поднятой головой, словно владычица этих стен.

Теперь — тень.

Платье, некогда расшитое золотом, превратилось в грязную, изорванную тряпку. Волосы, прежде уложенные в изысканную причёску, спутались и свисали грязными прядями. В глазах — ни огня, ни ярости. Только пустота.

— Зачем пришли? Посмеяться над проигравшей? — голос Бильшияр прозвучал, как скрип старого дерева. Безжизненный. Безнадёжный.

Она даже не повернула головы. Смотрела в одну точку — в никуда.

Садише прислонилась к решётке, холодно разглядывая поверженную соперницу.

— Скажи, Бильшияр, оно того стоило? — её голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Я всегда знала: твоя жадность тебя и погубит. Говорила это Джихиньяру. Говорила тебе. Но ты шла до конца.

Она сделала паузу, позволяя словам осесть в тишине.

— Через три дня тебя повесят на главной площади столицы. Твой труп провезут по улицам с позорным клеймом на лбу. Чтобы каждый видел: вот что ждёт тех, кто осмелится пойти против Баладжаров.

Бильшияр сжала кулаки. Пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от бессильной ярости.

Садише ждала вспышки. Криков. Проклятий.

Но вместо этого Бильшияр вдруг обмякла. Плечи опустились. Голова упала на грудь.

— Какая теперь разница? — прошептала она. — Мой сын умер… Зачем мне жить?

В её голосе не было ни слёз, ни драмы — только ледяная, окончательная пустота.

Садише хмыкнула.

— Сразу после битвы во дворец прибыло послание из Левинии, — сказала она, и в её тоне проскользнуло что‑то, напоминающее насмешку. — Поздравляю, Бильшияр. Твоя дочь наконец принесла пользу. Она беременна.

Тишина.

Только капли воды, монотонно падающие где‑то в глубине темницы.

Бильшияр медленно подняла голову. В её глазах — не радость, не надежда, а лишь тусклый отблеск недоумения.

— И что с того? — спросила она без интереса.

Даже весть о внуке не пробудила в Бильшияр ни тени жизни. Её глаза остались пустыми, словно два осколка потухшего зеркала.

Ничего интересного.

Решив, что на этом всё, Садише уже шагнула к выходу, когда тихий, но твёрдый вопрос остановил её:

— Это она?

Старая женщина медленно обернулась.

Бильшияр наконец подняла взгляд. Теперь она смотрела прямо на Садише — пристально, с каким‑то странным, почти безумным огнём в глазах. Увидев, что собеседница не понимает, она вдруг рассмеялась.

Сначала тихо, потом всё громче, всё яростнее. Запрокинула голову, и смех её разнёсся по темнице — резкий, звенящий, как разбитое стекло. Он отражался от сырых стен, множился, превращался в хор призраков.

«Да эта женщина безумна», — мелькнуло в голове Садише.

— О, я жалею лишь об одном, — выдохнула Бильшияр, едва сдерживая смех. — Жалею, что не увижу, как вы окажетесь на моём месте. А вы здесь окажетесь. Она посадит вас сюда.

Её голос, ещё недавно безжизненный, теперь звенел от злорадной уверенности.

— Интересно было бы увидеть ваше лицо, когда вы поймёте, что сами пригрели змею на груди. Эта девка… — она сделала паузу, смакуя каждое слово, — ещё получит вашу голову.

Смех её перешёл в хриплое бормотание. Она снова опустилась на сено, раскачиваясь из стороны в сторону, повторяя что‑то невнятное, будто вела беседу с невидимым собеседником.