Так себе рабыня - Яна Каляева

Я повторила то же самое на авалонском, на галльском, на нуэво латино. Илья помог с переводом на турецкий и на несколько африканских языков, хотя женщины явно были европейского происхождения. Никакой реакции мы не добились.

— Должно быть, рабынь из Мачоси держат где-то в другом месте, — сказала я Илье. — Похоже, наши яйцеголовые друзья были не до конца с нами откровенны. Надо вернуться и расспросить их обстоятельно…

— Гая, — сказал Илья странным каким-то сдавленным голосом. — Присмотрись внимательно.

Я нахмурилась. Что-то в этом всем не сходилось. Ошейники на женщинах были новенькие — точно такие же, как тот, что я сняла с себя в заброшенном благотворительном центре. Но все рабыни, которых я видела в Мачоси, были молоды, не старше тридцати.

И тут одна из женщин с усилием протянула ко мне трясущуюся руку, покрытую темными пятнами.

— Гала… — просипела она на нуэво латино. — И ты… здесь.

Меня пробила дрожь. Мало кто знал это выдуманные имя! Я подошла к женщине, опустилась на колени возле койки. Преодолевая мертвящий ужас, заглянула в ее лицо.

Нет, такого просто не могло быть! Три месяца назад Долорес была школьницей из Барселоны — с легкой полудетской полнотой в щеках, россыпью мелких прыщиков на скулах, наивной татуировкой бабочки на запястье…

Татуировка! На сморщенной коже руки, которую тянула ко мне женщина, можно было с некоторым трудом угадать контуры легкомысленной картинки. Бабочка.

— Долорес… — прохрипела я.

— Да, я Долорес, — прошамкал сморщенный беззубый рот. — А ты — Гала, мы вместе ехали… в фургоне.

Я отшатнулась, хватая ртом воздух. Приложилась головой о стенку, но боли не почувствовала.

Девушка, которой три месяца назад было восемнадцать, смотрела на меня выцветшими подслеповатыми глазами. Кажется, она не понимала, что с ней случилось.

Зато я поняла.

Нет никакой другой камеры.

Так вот зачем эти машины, эти ученые…

Я медленно поднялась и обернулась к Илюхе:

— Дай "татаринов'.

Он ни о чем не стал спрашивать, просто протянул мне автомат прикладом вперед.

На негнущихся ногах я прошла через бункер в санузел, где мы оставили персонал. Взгляд мой стал как камера дрона — он только фиксировал положение объектов, игнорируя эмоциональную составляющую. Я сдвинула предохранитель в режим очереди и прошила привязанные к батарее тела — слева направо, затем в обратную сторону, еще и еще раз, и продолжала давить на спуск, даже когда вместо выстрелов пошли только пустые щелчки пустого затвора.

Наконец я перестала стрелять и уставилась на четыре скрюченных тела. Ни малейшего облегчения это не принесло. Я опустилась на колени в лужу их крови, еще теплой, погрузила в нее руки, провела ими по лицу, бессильно вцепилась ногтями в собственную кожу, подняла голову к потолку — и в голос закричала.

Я никогда особо не верила в Бога, но сейчас мне хотелось воззвать к нему, проклясть его, ткнуть в то, что он допустил. Старость в восемнадцать лет — это пострашнее смерти, это… то, чего не должно происходить. Как Бог может позволять проделывать такое с людьми!

Но в этих криках не было бы смысла, потому что я знала: это допустил не Бог, это допустила я. Еще тогда, в фургоне, я с легкостью могла сломать замок и ошейники, позволить Долорес убежать, освободить ее, спасти! У меня были причины не делать этого… У всех всегда есть причины, у этих, которые смотрят на меня теперь стеклянными глазами, тоже были какие-нибудь причины! И у похитителей, и у торговцев… и у меня. У всех были причины, чтобы украсть у школьницы Долорес ее жизнь!

Я хотела закричать, разрыдаться, разодрать себе горло — хоть как-то выпустить из себя этот кошмар. Но могла только трястись всем телом, глядя в желтоватый, в ржавых разводов, потолок санузла.

Чьи-то руки схватили меня за плечи, рывком подняли вверх.

— Гайка, возьми себя в руки! — заорал Илья мне в лицо. — Я проверил: виту, которую из них извлекли, еще не вывезли и не переработали! Контейнеры здесь. Можно исправить если не все, то хоть что-то!

Я медленно потрясла головой. Накатил лютый стыд за эту безобразную истерику.

— К-какую еще виту? — спросила я заторможенно, словно насмерть пьяная. — Что за контейнеры? Как это исправить? Что вообще, Моргот подери, здесь произошло?

— Здесь из этих женщин откачивали жизненную силу, то есть виту, — Илья говорил отрывисто и четко. — Ее потом можно переработать и вкачать клиентам. Если предельно упрощать — отнять молодость у одних и отдать другим. Там не чистая конверсия, конечно, вита слабеет при переработке… не суть важно.

— Мы можем… вернуть им то, что у них отобрали?

— Частично, по крайней мере. Или хотя бы попытаться! Вся извлеченная вита здесь, и оборудование цело. Хорошо, что ты не стреляла в лаборатории.

— Нам надо запустить оборудование?

— Да. Только не здесь. Перекачка виты — не минутное дело, а сюда в любой момент могут нагрянуть заказчики, и вряд ли с ними удастся разделаться так легко. Примерно в сотне километров есть женский монастырь, наш, русский. Мне случалось помогать сестрам, они не откажут в убежище тем, кто так сильно нуждается. Нам надо погрузить в фургон контейнеры, оборудование и женщин.

Три часа спустя я нажала кнопку, открывающую дверь гаража. Илюха знал, что нам нужно забрать с собой. Об охранниках тоже позаботился он, этим мне заниматься не пришлось. Я сняла со всех женщин ошейники. Видимо, седатив еще действовал, потому что они не противились и не задавали вопросов, когда мы разместили их в фургоне. "Бизон' мы закрепили на заднем багажнике, а я осталась на "Рыси'.

Когда фургон отъехал, я заранее рассчитанным эфирным усилием подорвала главный генератор. Дождалась, пока пламя перекинется на бочки с горючим, и рванула прочь. Взрыв громыхнул за моей спиной, из двери гаража повалил черный дым. В пламени