"Фантастика 2026-207". Компиляция. Книги 1-25 - Елена Шатилова
Значит, Ферухе всё продумала. Всё предусмотрела.
Амалия невольно отодвинулась дальше по кровати, пытаясь увеличить расстояние между собой и лекарем. Спиной она ощутила холодную гладь стены. Бежать было некуда.
— Ну что же вы, госпожа? Не нужно бояться, — раздался ехидный голос Ферухе, словно лезвие, скользнувшее по нервам.
Гнев вспыхнул в груди Амалии, обжигая изнутри.
— Мне не нужны никакие осмотры! С ребёнком и со мной всё в порядке! — её голос, прорвавшийся сквозь кляп, звучал хрипло, но яростно. — Вы не имеете права так со мной обращаться!
Но Ферухе оставалась невозмутимой. Один лёгкий кивок — и евнухи шагнули вперёд. Их руки, сильные и безжалостные, схватили Амалию, прижали к кровати. Она билась, лягалась, пыталась вырваться, но их хватка была железной. Ни единого шанса.
— Прошу, приступайте, — вновь обратилась Ферухе к лекарю, голос её звучал ровно, почти буднично.
И лекарь приступил.
Не обращая внимания на её крики, на судорожные попытки вырваться, он занял своё место. Без тени смущения или колебаний он задрал подол её сорочки, обнажив живот, и приступил к своим обязанностям. Его пальцы, холодные и точные, скользили по коже, вызывая дрожь отвращения и бессилия.
Пять минут. Всего пять минут — но для Амалии они растянулись в вечность.
Когда всё закончилось, она уже не кричала. Не сопротивлялась. Силы иссякли, оставив лишь тяжёлую пустоту. Как только евнухи отпустили её, она села, свесив ноги с края кровати. Руки безвольно упали на колени, голова опустилась, пряча лицо в тени.
Лекарь тем временем отчитывался перед Ферухе. Его слова звучали глухо, словно сквозь вату. Но по взгляду Ферухе — холодному, торжествующему — Амалия поняла: её игра окончена.
Глава 20
Через три дня Повелитель Одаш Баладжар ушёл из жизни.
Он скончался тихо — во сне, с лёгкой улыбкой на губах. Рядом, склонившись над ложем, пребывала его любимая фея, словно пытаясь удержать душу, уже готовую отлететь в неведомые дали.
Столица погрузилась в безмолвный траур. Веселье замерло, будто скованное ледяным дыханием скорби. Музыка умолкла, смех растворился в тяжёлой тишине. По всему городу флаги опустились до половины древка, словно склонили головы в прощальном поклоне.
Во дворце всё преобразилось в знак печали. Яркие одежды сменились на траурные, строгие, как сама смерть. Зеркала, некогда отражавшие блеск придворной жизни, теперь были задрапированы чёрным бархатом. Украшения, переливы драгоценных камней — всё скрылось из виду, будто сама роскошь стыдилась своего сияния в час утраты.
То здесь, то там раздавался тихий плач — негромкий, сдержанный, но оттого ещё более пронзительный. Люди оплакивали правителя, который правил недолго — каких‑то пару‑тройку лет, — но успел посеять в сердцах подданных искреннюю любовь и преданность.
Повелителя облачили в лучшие одежды, подобающие его сану. В руках он сжимал меч — символ власти и доблести, который сопровождал его при жизни и теперь провожал в последний путь. Вокруг гроба разложили свежие цветы, чьи нежные лепестки контрастировали с холодным блеском свечей.
Рядом с гробом стояла золотая чаша. По древнему обычаю каждый, кто приходил проститься, должен был положить в неё монету — чтобы облегчить душе усопшего путь в загробный мир. Звон металла, падающего на дно чаши, сливался с приглушёнными голосами молящихся, создавая странный, почти ритуальный аккомпанемент.
Для семьи было отведено особое место чуть в стороне. Там, склонив колени, они должны были молиться о душе Повелителя все пять дней прощания. Лишь на пятый день разрешалось предать тело земле — считалось, что именно столько времени требуется душе, чтобы окончательно попрощаться с этим миром и спокойно уйти в сады Рохана, где ждут её покой и блаженство.
Главный жрец без устали читал молитвы над телом усопшего. Его голос, низкий и размеренный, наполнял зал, сплетаясь с мерцанием свечей и ароматом цветов. Анна и Айдан, склонив головы, молились вместе с ним. Их фигуры, застывшие в скорбной позе, казались вырезанными из одного камня — столь неподвижны и сосредоточенны они были.
Для старшей наложницы сделали исключение — её беременность требовала бережного отношения. Она оплакивала своего господина в уединении своих покоев, погружённая в тишину и полумрак. Так повелела Анна — и в этом распоряжении сквозила не только забота, но и неумолимая логика власти: даже в скорби нужно соблюдать порядок, даже в трауре — следовать установленным правилам.
Наступил час последнего прощания.
Процессия, провожающая Повелителя в неведомый край, растянулась вдоль всей главной улицы столицы — бесконечная, как сама скорбь. Люди стояли плотными рядами, опустив головы; ветер тихо шевелил траурные ленты, и казалось, будто сам воздух пропитан тихим плачем.
По воле Одаша его не положили в родовой склеп, где покоились прежние владыки. Он пожелал обрести вечный покой рядом с сыном — и теперь две скромные могилы лежали рядом, словно отец наконец догнал ребёнка в этом последнем странствии.
Жрец произнёс заключительную молитву. Слова, древние и тяжёлые, падали в тишину, как камни в бездонный колодец. Гроб медленно опустился в землю. Каждый удар лопаты, засыпающей могилу, отдавался в сердце глухим эхом.
Анна стояла у края свежевырытой ямы, словно прикованная к этому месту невидимыми цепями. Она смотрела, как исчезает под слоем земли деревянный короб, унося с собой последние следы того, кто был для неё всем.
К ней подошёл советник Анаташ. В его глазах читалась не просто скорбь — в них таилась мудрость многих лет, отягощённых знанием дворцовых тайн. Он не произнёс громких слов утешения. Вместо этого старик по‑отечески обнял её за плечи