"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

— Сильно?

— Видно.

Я протянул ей руку. Прасковья Ивановна несколько раз прошлась щёткой по сукну, затем велела повернуться.

— Галстук переделайте.

— Что с ним?

— Криво.

— Вчера был прямее?

— Вчера был хуже.

Это можно было считать успехом.

Я развязал галстук и начал снова. Прасковья Ивановна следила не за модой, а за тем, чтобы узел находился посередине и не распался по дороге.

— К Парамону Ильичу на чай? — спросила она.

— Да.

— Долго будете?

— Не знаю.

— Ужин оставлю.

Она больше ничего не спросила. Ни о дочери Хлудова, ни о цели визита, ни о том, почему молодой хозяин второй раз за два дня выбирает приличную одежду. Прасковья Ивановна обладала редкой способностью не превращать известный ей факт в право на разговор. Я надел сюртук. Она поправила сзади воротник, проверила одну пуговицу и отошла.

— Годится.

— Для человека из американской прерии?

— Для чая.

Оставшись один, я перенёс свёрток с мокасинами в гостиную и положил на стул. Полотно выглядело слишком хозяйственно. Я нашёл чистую бумагу, но заворачивать в неё весь подарок не стал: мягкая кожа могла помяться, а бисер цеплялся за края. В итоге оставил внутренний слой полотна и обернул его бумагой снаружи. Перевязал тонкой бечёвкой, которую Егор использовал для папок.

Подарок выглядел достаточно прилично, чтобы его приняли, и достаточно просто, чтобы не принять за драгоценность. Именно это мне требовалось. Я не хотел покупать расположение Анфисы Парамоновны и не мог позволить себе дорогой подарок, даже если бы захотел. Редкость мокасин работала лучше цены.

Я взял свёрток и уже направился в переднюю, когда заметил на письменном столе сложенный вчера лист. Перечёркнутые вопросы проступали сквозь бумагу. Внизу, под несколькими линиями, ещё можно было разобрать имя Иллариона Петровича. Если взять лист с собой, он окажется в кармане во время разговора. Я мог не доставать его, но само присутствие списка незаметно превращало Анфису в собеседницу, от которой требовались ответы по заранее составленной форме.

Я сложил лист и открыл ящик стола. В этот ящик можно было положить обычную бумагу. Грабителю она не сообщила бы ничего, кроме того, что хозяин типографии плохо готовится к семейным чаепитиям. Лист лёг под книгу расходов. Имя Иллариона Петровича осталось вместе с ним.

В передней часы показывали около половины пятого. Из мастерской доносился голос Климова и короткий ответ Рогова. Егор что-то уронил, потом торопливо сообщил, что ничего не разбил. Я заглянул к ним в последний раз.

— Ушёл.

Климов поднял голову.

— Помним.

— Если город решит заговорить о типографии сегодня, запишите имена.

— Сегодня суббота.

— Город не обязан знать наш распорядок.

— Мастерская обязана.

— Поэтому вы остаётесь за старшего.

Климов кивнул и вернулся к кассе. Рогов даже не обернулся. Егор пожелал мне доброго пути и тут же получил указание смотреть на литеры, а не вслед хозяину. Я вышел через переднюю, запер жилую дверь и нанял извозчика возле перекрёстка. Свёрток с мокасинами положил рядом, придерживая ладонью на поворотах.

Извозчик остановился у дома Хлудовых за несколько минут до пяти часов. Я взял свёрток с мокасинами, расплатился с извозчиком и поднялся на крыльцо. Дом стоял на широкой улице, фасадом к дороге, и с первого взгляда сообщал о хозяине всё, что Парамон Ильич предпочитал сообщать словами: построен основательно, содержится исправно, оплачен вовремя. Ступени под ногами целые, дверь входила в раму плотно, а медное кольцо на ней блестело так, словно его протирали после каждого посетителя. На фоне доставшегося мне от дяди дома, где один замок требовал для открытия удара плечом, а другой приходилось отпирать при особом расположении духа, эти обстоятельства казались почти вызывающими.

Дверь открыл пожилой слуга в тёмном кафтане. Он принял мою шляпу, назвал меня по имени и повёл через переднюю, оставив створки внутренних дверей открытыми. Свёрток я держал сам. Слуга один раз посмотрел на него, оценил размеры и дальнейшего любопытства не проявил. Вероятно, дом Хлудовых видел достаточно гостей с подарками, чтобы пара небольших башмаков, завёрнутых в бумагу, не заслуживала отдельного следствия.

Парамон Ильич встретил меня у входа в гостиную. В своём доме он выглядел иначе, чем в моём кабинете: кожаная папка исчезла, на плечах лежал домашний сюртук из хорошего сукна, а тяжёлые руки занимались только цепочкой часов. Впрочем, отсутствие долговых бумаг не превращало его в другого человека. Он поклонился: ровно настолько, насколько посчитал достаточным для состоятельного купца в отношении молодого дворянина; и сразу посмотрел на часы.

— Алексей Николаевич. К назначенному часу.

— Я опасался, что русская дорога вмешается в наши условия.

— От вашего дома сюда близко.

— Поэтому вмешаться она успела лишь пылью.

Хлудов оглядел мои сапоги и нижний край сюртука. Прасковья Ивановна привела их в порядок перед выходом, но несколько улиц уже вернули одежде городской вид.

— Прошу, — сказал он.