"Фантастика 2026-207". Компиляция. Книги 1-25 - Елена Шатилова

Ирония ударила Холса в самое сердце: много лет он сам подливал масла в огонь, шептал в нужные уши, подогревал недовольство, убеждал народ, что тирания Аджерхана должна пасть. Он строил из себя тайного союзника будущего освобождения, рассчитывая в нужный момент выйти из тени и занять место героя. Но судьба сыграла с ним злую шутку: теперь он оказался не освободителем, а частью той самой тирании, которую так старательно обличал. Теперь для толпы он был не спасителем — он был помощником тирана, тем, кто слишком долго держался за власть и привилегии.

Горожане собирались в группы, выкрикивали лозунги, махали импровизированными знамёнами. В некоторых кварталах уже начались нападения на оставшихся стражей. Холсу и его людям приходилось двигаться с предельной осторожностью, пробираясь узкими проулками, избегая широких улиц и плотных скоплений людей.

В какой‑то момент путь им преградил особенно узкий проход, а вокруг теснились люди, чьи лица искажала жажда мести. Лошадей пришлось оставить — дальше можно было двигаться только пешком. Они пробирались сквозь толпу, стараясь не привлекать внимания, прижимаясь к стенам, прячась в тенях.

Когда до заветной цели оставалось совсем немного — всего несколько кварталов, несколько поворотов, — они наткнулись на плотную толпу взбудораженных горожан. У их ног лежали трое стражей: то ли убитые, то ли просто потерявшие сознание. Над ними возвышался мужчина, который что‑то громко выкрикивал, а остальные встречали его слова одобрительными криками. Очевидно, он был лидером этой маленькой, но яростной группировки.

Холс выругался сквозь зубы, надеясь незаметно обойти их, раствориться в сумерках, ускользнуть. Но мужчина вдруг резко обернулся, словно почувствовал на себе чужой взгляд, и уставился прямо на них.

— Кто вы? — спросил он, и в этом вопросе не было любопытства — только подозрение и готовность к действию.

***

Анна медленно оглядывалась, будто пыталась сложить воедино два разных мира, наложившихся друг на друга. Эти улочки были ей знакомы до мельчайшей трещины в брусчатке — и в то же время совершенно чужими, словно город стёр собственное прошлое и надел чужую личину.

Когда королём был её отец, Иррилия носила имя Белокаменной: весь город выстроили из светлого камня, который в ясные дни будто сам источал сияние. Улицы всегда содержали в безупречной чистоте, дома стояли ровно, как по линейке, а воздух пах свежестью и хлебом. Люди жили без роскоши, но в достатке: никто не знал голода, никто не прятал глаза от стыда за пустой стол. На лицах горожан часто расцветали спокойные, искренние улыбки — не от показного веселья, а от ощущения, что мир держится на крепких опорах.

Теперь от той Иррилии осталась лишь тень. Белый камень потемнел от копоти и времени, став серым и угрюмым, будто впитал в себя всю тяжесть прожитых лет. Улочки, прежде такие опрятные, сузились, обросли покосившимися навесами и грудами мусора. Люди, встречавшиеся на пути, выглядели измождёнными: плечи опущены, кожа туго обтягивает скулы, в глазах — не усталость даже, а какая-то выжженная пустота, где давно не осталось места надежде. От их прежних улыбок не осталось и следа.

Ненависть к Аджерхану вспыхнула в груди Анны с новой силой — горькая, тяжёлая, почти осязаемая. Она чувствовала её как жар под рёбрами, который не давал дышать спокойно.

Войско Анны двигалось вперёд, и хотя они рассчитывали на слабое сопротивление, такого поворота не ждал никто. Горожане не просто не мешали — они встречали их как избавителей. Более того, сами бросались на городских стражей, срывали с них знаки власти, перекрывали им пути к отступлению. Благодаря этой внезапной поддержке армия Повелительницы стремительно продвигалась к королевскому дворцу.

Люди выбегали на улицы, не скрывая слёз, тянули к ним руки, выкрикивали слова благодарности, будто не верили, что этот день наконец настал.

— Это просто… невероятно, — не выдержал Тавер, голос его дрогнул от смешанного чувства изумления и боли. — Они ведь даже не знают, с какими намерениями мы пришли. Они просто рады, что Аджерхан больше не правит. Насколько же невыносимо им было жить под его властью?

От этих слов в душе Анны шевельнулось что-то острое и колючее — укол совести, который она не могла игнорировать. Возможно, приди она чуть раньше, у неё не хватило бы сил переломить ход войны, но эти люди не страдали бы так долго. Она отгоняла эту мысль раньше, оправдывая себя нехваткой ресурсов, необходимостью сначала укрепить Аркахаллу, спасти тех, кто уже был в цепях. Но сейчас, глядя на эти потухшие глаза, она чувствовала, как оправдания рассыпаются в прах.

— Спасибо… Да благословят вас боги… Спасители! — неслись со всех сторон голоса, сливаясь в единый, дрожащий от эмоций хор.

И в этот миг Анна особенно остро ощутила всю тяжесть своего долга. Пока она освобождала Аркахаллу от рабства, её собственный народ превратился в пленников в собственном доме. Чужие цепи сменились своими, не менее прочными.

«Они заплатят за всё сполна», — подумала Анна, стискивая поводья с такой силой, что пальцы побелели. В этой клятве не было жажды мести ради мести — только холодная решимость восстановить справедливость.

Ещё несколько мгновений — и они миновали ворота королевского дворца. Охрана, слабая и дезорганизованная, даже не попыталась выстроить строй: без командиров, без плана, без воли к сопротивлению, они сложили оружие, едва увидев надвигающуюся армию. Высокопоставленные чиновники и верные Аджерхану офицеры давно сбежали, оставив рядовых солдат разбираться с последствиями.

Анна спешилась. Она бросила взгляд на дворец — и вдруг почувствовала, как сердце сжалось в тугой, болезненный узел. Когда-то это место было её домом, хранилищем самых тёплых воспоминаний: тихий смех матери в галерее, запах воска и лаванды в отцовском кабинете, солнечные пятна на мраморных ступенях по утрам. А потом дворец стал другим — местом, где рушились надежды, где боль обретала форму и голос, местом, что до сих пор приходило к ней