Голодные звёзды - Данияр Саматович Сугралинов
Дед Лука Петрович умер в две тыщи шестнадцатом, так и не дождавшись того, чего, по его словам, ждать следовало каждому мужику в этой стране. Игорь так и не понял, о чем он, зато дедовскую шашку на похоронах повесили ему на плечо и в тот же день в станичном правлении ему предложили пойти в атаманы.
Он отказался, попытался переложить ответственность, отговаривался Калугой и работой, но в восемнадцатом все-таки приехал на круг, выслушал архаическое «господа казаки, кто за Игоря Ситникова», поднятые руки и перебор трехголосого «любо», и принял булаву. Ножны у деда под устьем были треснутыми, Лука Петрович замотал их в девяносто девятом синей изолентой, и изолента эта продержалась четверть века, словно и впрямь была заговоренная.
Галина о его атаманстве узнала из «Будь Вконтакте». Впрочем, атаманство мужа было еще не самой тяжелой новостью, которая дошла до нее оттуда…
— Носки нашла, я, башка дырявая, думала, высохнуть не успеют, и повесила на батарею, — сказала Галина, возвращаясь в прихожую. — Ты мне лучше скажи, Игореша, может, не надо?
— Надо, — ответил Игорь.
— Ну почему?
— Потому что надо.
— Это не ответ! — повысила голос Галина. — Кому надо? Там уже давно непонятно кто с кем и за что воюет за этот несчастный клочок земли!
— Я знаю, — спокойно сказал он. — За всех наших, кто там остался.
— А мы? Те, кто останется здесь? Игорь!
Он взял носки, сел на пуфик и начал переобуваться. Галина стояла в проеме двери, держала кружку с остывшим чаем и смотрела на макушку мужа.
— Дед сходил и вернулся, — сказал Игорь, не поднимая головы. — И я вернусь.
— Дед твой оттуда без ноги вернулся. Ты же понимаешь, что эта война никогда не закончится? Тридцать лет скоро будет, как там народ мрет, там земли живой не осталось!
— Ну и что?
— Что «ну и что»? У тебя жизнь одна, Игореша! Кому ты что доказывать идешь? Артем что, безотцовщиной станет?
— Галя… — Не довязав шнурки, он подошел к ней, обнял крепко и прошептал: — Есть такое слово — надо. Надо помочь наши там, совсем у них там дела туго. Кто, если не я? А Артем уже большой, так что будет тебе опорой, пока я там.
Галина поставила кружку на тумбочку. Вода в ней качнулась, и Игорь отметил почему-то, что тумбочку нужно починить, обещал ведь Гале еще в прошлом году.
— Артем у нас такой же как ты, Игореша… — вздохнула она. — Школу закончит и что, думаешь, останется? Щас! Рванет за тобой!
— Не рванет. Я ему наказ дал — тебе помогать. Да и… — Он запнулся, не став говорить, сын крепко расстроился и даже обиделся.
— А если тебя там… ну? — Галина замялась, отвернулась.
— Тогда тем более нечего ему там делать.
Она помолчала. Игорь отпустил ее и все-таки дозавязал шнурки, причем второй раз, как учил сержант в учебке, — чтобы узел не распустился, даже если тянуть до крови.
— Если умрешь там, я к Тарасу уйду, так и знай! — зло пообещала Галина.
— Галь, ну хватит, — отмахнулся он, ухмыляясь. — На кой ты ему сдалась?
— Щас как дам! — разъярилась она. — Уйду!
— Ну и уходи, — улыбнулся он. — Но я не умру.
Он вышел, не оборачиваясь, потому что знал: обернется — и уже не уйдет. Вот только жить потом с этим не сможет.
— Платок мне привези, — потребовала Галина, когда он уже спускался.
— Привезу, — буркнул он, поняв, что дело не в платке, просто ей хочется, чтобы он вернулся.
* * *
Несколько лет Ситникова мотало по ротациям казачьего добровольческого, с перехлестом в соседние сводные — то миротворческий контингент на левом берегу, то рейдовая группа под Рыбницей, то ближе к Бендерам, в серой зоне, где серая зона постепенно переставала быть серой и становилась бурой от крови.
В общем, служба шла своим чередом.
Хоронили часто. При Игоре первым закопали Петю Стригунова, сотника из Майкопа, наступившего под Рыбницей на «лепесток», — хоронили без ноги и без правой руки, в закрытом гробу, с фотографией, где Петя улыбался на фоне вишни во дворе дома. Потом — Витю Гайдукова, снайпера-контрактника откуда-то из-под Иркутска, подорвавшегося на растяжке. Потом — Армана Тулегенова, оренбургского казаха из их же батальона. Бедолагу живым вытащили из-под обломков трехэтажки, но до медсанбата не довезли.
Имен было больше. Намного больше. Ситников для себя держал этих троих — как держат фотографии в бумажнике, не доставая без повода. Жить с ними было как-то проще, что ли. Было с кем побеседовать наедине.
Летом двадцать второго его группе в серой зоне у Кошницы привели трех зашуганных пленных: дезертиров и прорумынского ополченца. Двоим по двадцать, третьему за пятьдесят.
Старшим над Ситиниковым был майор Савельев, человек с плоским лицом и привычкой говорить через зуб, — не злой, в общем-то, но приравнявший себя к состоянию войны настолько, что в мирных категориях уже не мыслил. В этом он был не одинок.
— В расход, — сказал Савельев, глянув в бумажку. — По базе — ничего. Возить обратно некуда. Решение принято.
— Кем принято? — спросил Игорь.
— Мной принято. А что?
— Ну, так… — хмыкнул Игорь. — Не знаю.
Савельев посмотрел на него очень внимательно, медленно закурил, не сводя глаз.
— Ситников, ты третий год тут. Чего ты морщишься?
— Не морщусь я, товарищ майор.
— А что тогда?
Игорь помялся, глянул на пленных. Тот, что постарше, дрожал не переставая, — так дрожит собака, которую слишком долго избивали, держа на цепи.
— Ну есть же обменный фонд, — сказал Игорь. — В Тирасполе. Можно сдать туда.
— До Тирасполя сто двадцать километров. Туда-обратно — сутки. У меня в восемнадцать ноль-ноль рейд. Да и посмотри на него — падаль, он никому не нужен, а этих на мародерке взяли.
Один мародер чернявый, еще розовенький, с по-детски пухлыми щеками, как у Артема. Жалость схлестнулась с пониманием: это правда жизни, кровью писаные правила войны.
Раз в неделю, если удавалось поймать связь, Ситников набирал дом. Галина старалась звонить по видеосвязи, чтобы он смог посмотреть на Артема хотя бы сбоку, потому что сын обижался и общаться не хотел.
Артем сидел на заднем плане, в наушниках, делал уроки и один раз вдруг все же повернулся и спросил — а дед Лука Петрович там тоже воевал в этой вашей бесконечной войне? Ситников помолчал и кивнул, ответил, что да. Потому что воевать тут — это не