Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 [СИ] - Миф Базаров

лист так не проносишь и часа. Поэтому снимаешь и гасишь. Потом достаёшь, смотришь и гасишь снова. Если проделать это раз тридцать, лист перестаёт требовать источника вовсе и ложится в голову намертво, как вызубренный в училище устав. Дальше он просто твой. Только валить туда всё подряд нельзя. Голова — не чулан: если на одной полке держать книги и провизию, провизия рано или поздно потечёт, и книги будут испорчены. Поэтому наизусть я беру лишь то, что стоит головы. Остальное — только на время.

Я снял таблицу, погасил, снял карту, погасил и передал оба листа Маше. Она смотрела секунд по двадцать, не моргая.

— Сняла.

Я чиркнул зажигалкой.

Огонь взялся за угол, пошёл по сгибу, съедая графу за графой. Последней он взял нижнюю строку с карандашным словом. Пепел я растёр в ладони и вытер руку о штаны.

Маша забрала письма, сложила их в банку и протянула мне.

— Письма оставишь?

— Спрячу, — я засунул банку в дорожную сумку.

Спали мы часа три, я просыпался трижды. Каждый раз бросал скан, но ничего крупного в полукилометре от насыпи не попадалось. Вагон валило с боку на бок всё сильнее, стук стал тяжёлым, с натугой, и по нему читался подъём: мы шли витками вверх, к крепости.

Крепость прошли без остановки. Такое случается, когда о поезде знали заранее, и я не стал ничего спрашивать: и так было понятно, что авторитет Захара открывал во внеурочное время не только городские ворота, но и телепорты.

Состав замедлил ход, и по стенам прошла бледная фиолетовая дымка, кожу тронуло мурашками, и дар на пару секунд подсветил два контура. Ровный и чистый у Анны, гуще и багровее у Маши.

Потом всё погасло, и дверь из головного открылась.

— Кипень, Захар Васильевич. Прибыли, — сказал капитан. — Заслонки можно открыть.

За амбразурой горели вокзальные фонари.

Часы над перроном показывали пять утра.

Огненный выкатили по сходням сами. Я снял с него вторую дорожную сумку и чехол с дробовиком, перекинул через плечо и повёл мотоцикл вдоль состава, к стоящему перед ним под всеми парами личному поезду Захара: паровоз и три глухих серо-зелёных вагона с имперским орлом по борту.

Над перроном хрипнул рупор:

«Внимание! Скорый „Кипень“ — „Ярцево“ — „Павловск“ — „Новогородск“. Отправление задерживается. Приносим извинения».

Двое станционных, куривших у фонаря, переглянулись.

— Первый раз слышу, — почесал затылок один, — чтоб у нас поезд задержали.

Огненного я закатил во второй вагон, в гараж, где треть всего места занимал бронированный «Руссо-Балт», поставил рядом, затянул ремни и проверил, как держат.

— Захар, — спросил я уже в салоне, — задержка скорого из-за нас?

— Из-за нас, — Захар щёлкнул выключателем, и лампы под абажурами дали тёплый свет. — Я дал нашему приоритет по всей ветке. Скорый сейчас обгоним, и дальше нас пропускают все, даже попутные. Пойдём на всех парах.

Состав тронулся мягко, как умеют трогаться только пестовские поезда, и пошёл вдоль платформы, медленно набирая ход.

Стёкла бронированные, в три пальца толщиной. Такое пробить будет сложно, да и снаружи не заглянешь: с перрона это обычные почтовые вагоны.

На соседнем пути стоял скорый, который задержали, и у третьего вагона, на платформе, курили инквизиторы. Семеро в чёрных плащах, с дорожными мешками у ног, вид у всех невыспавшийся и злой. По всей видимости, это была та группа, которую Пономаренко выдвинул мне на помощь в «Братск», ещё три дня назад. Утренним бронепоездом они должны были уйти за портал в Балтийск, а вместо этого стоят здесь и ждут, когда их повезут обратно.

Мы прошли мимо в десяти шагах.

Один из них, угрюмый, с тёмными сальными волосами, лет сорока, поднял голову, и от него на всю платформу потянуло силой, плотной и ровной, как гудение трансформатора за стеной. Он посмотрел прямо на наш вагон, потом чуть повёл головой, провожая его, будто услышал за этим глухим бортом что-то, чего слышать не мог.

Я запомнил лицо.

«Кипень» поплыла назад. На выходных стрелках вагон повело из стороны в сторону, а потом за окном пошли сады «Ярцево», ряд за рядом, и виноградники по склонам. Ночью они светятся, но ночь уже кончилась: солнце вставало, поднимаясь над деревьями, и цвет у листьев стал обыкновенным.

Вагон был устроен просто. Гостиная с диванами и столом, за ней кухонька, а дальше по коридору отдельные купе, и в каждом настоящая кровать и своя ванная комната.

— В двенадцать, — сказал Захар у своей двери. — Сань, слышишь? В двенадцать.

— Слышу, — отозвался Санька уже из своего купе.

Анна пожелала всем спокойного отдыха и пошла досыпать. Маша заглянула в свободное купе, оценила ванную и обернулась ко мне.

— Я мыться. Трое суток в пыли.

Дверь за ней закрылась, и через минуту за стенкой зашумела вода.

Я зашёл в соседнее купе, бросил плащ на кровать, потом выложил на столик три тетради, срезанные с колеса на Стрелецкой, и придвинул их к окну: завтра изучу. Затем достал из сумки жестяную банку из-под чая, вынул из куртки фотокарточку и положил её сверху на конверты.

Отец стоял на крыльце, держал руку у матери на плече и щурился на солнце. Мне на этой карточке шестнадцать, рукав разодран о камни бакланьего уступа, а вид такой, будто весь мир уже у меня в кармане, и ещё найдётся место во втором.

Сейчас мне тридцать, скоро тридцать один. Отец боялся, что до тридцати я не дотяну.

Я пересчитал, сколько раз мне полагалось не дотянуть. Хельсинки, где меня вынесло хлопком портала на битый камень, и я двое суток не открывал глаз. «Орск», где источник ушёл в ноль посреди боя. Двор пестовского имения под огненным смерчем. Площадка между пирамидами. И вчерашняя Стрелецкая, где с крыши на меня смотрел ствол Гурова. Пять раз, и в трёх из них между мной и концом стояла Маша.

Вода в соседнем купе шумела.

Я посмотрел на отца: «Пап, ты ошибся».

Потом положил карточку между письмами, чтобы не помялась, и убрал банку в сумку.

Сгрёб все свои вещи и пошёл в соседнее купе. Щеколда щёлкнула у меня за спиной. Я бросил свой плащ поверх её плаща, лежавшего на стуле. Сумки под стол, тетради кинул к окну.

Подошёл к двери, из-под которой тянуло паром, и повернул ручку.

Густой пар пошёл мне навстречу, такой плотный, что лампу под