Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 [СИ] - Миф Базаров

Я взял её за запястье.

При нашем первом рукопожатии её пульс пропал. Тогда Маша пряталась. Сейчас не прятала ничего. Пульс шёл частый, сбитый и разгонялся с каждым ударом.

Она повернулась.

У ключицы белел тонкий свежий шрам со Стрелецкой, затянутый ей самой в нитку. «Пустяки, о кромку», — сказала девушка тогда. Я провёл по нему большим пальцем. Маша перехватила мою руку и больше не отпускала.

Трое суток песка, гари и дороги уходили в решётку серой водой, с неё и с меня. Ладонь легла мне на затылок, туда, где со Стрелецкой всё ещё давило, и вмиг давить перестало. Какое-то время я ещё различал два пульса, её и свой. Потом они слились в один такт, и различать стало нечего.

А ещё через мгновение я перестал считать.

Притянул Машу к себе и поцеловал, зная, что не оттолкнёт и не закроется. Вспомнил вкус её губ и распробовал заново, отметив краем сознания, что неимоверно соскучился по теплу её тела. Сколько времени прошло с тех пор, как мы впервые…

Бархатная кожа Маши под моими пальцами была тёплой и мягкой. И мокрой, разумеется. Мы всё ещё стояли под струями воды в душе.

Она дрожала. И эта дрожь будила во мне голодное нетерпение. Когда мы начали задыхаться, я подтолкнул Машу к стене. Тут же прижал своим телом и толкнул бёдрами. Она охнула, коротко, и вцепилась мне в плечи.

Колёса под полом стучали своё, но мы их больше не слышали.

Всё было так, как и в первый раз. Но иначе. Как будто сама Маша стала для меня кем-то другим. Это уже не был просто голод тела.

За следующие два с лишним часа мы возвращались в эту ванную дважды. Утомлённые и уставшие, но все ещё не способные насытиться друг другом.

А после без сил рухнули на кровать. Возвращаться в реальность к проблемам не было желания. Хотелось побыть ещё немного в состоянии этого эгоистичного, доступного только нам двоим удовольствия.

В купе стало тихо, насколько вообще бывает тихо в идущем поезде: колёса под полом ровно брали стык за стыком, на столике позвякивала ложка в пустом стакане. Маша протянула руку, вынула ложку и положила рядом. Остались одни колёса. Сады «Ярцево» за окном не кончались: яблони, потом склон с виноградником на проволоке, потом опять яблони, и солнце, успевшее подняться над кронами, клало тени столбов поперёк междурядий, одну за другой.

Маша лежала на боку, лицом к окну, и мои пальцы опять прикоснулась к её запястью. Волосы ещё не высохли и холодили мне локоть. Пульс под пальцами шёл теперь медленно и ровно, как у спящей, хотя она не спала.

На стуле у двери горой лежало чёрное сукно: два плаща, один поверх другого, и с кровати не разобрать, где чей. Подол верхнего свесился до пола. Поправлять я не стал.

— Жаль, что мы не едем тут ночью. Я так хотела ещё раз увидеть, как этот мир светится, — сказала Маша, не отводя глаз от окна.

— Ещё увидим, и не раз.

Она кивнула в подушку и больше ничего не сказала. Мы лежали обнявшись, а спать оставалось меньше трёх часов. «Вот тебе и полсекунды на повороте», — подумал я и закрыл глаза.

* * *

Ровно в двенадцать Санька улёгся на длинный диван вдоль окна гостиной, сложив руки на груди. Анна подошла и молча переложила их вдоль тела. Солнце стояло высоко и в окно почти не заходило, лежало белым квадратом на столе. За ночь и утро парень отоспался, лицо у него стало почти обыкновенным, и только глаза бегали, как у человека, которого позвали к зубному и уже открыли дверь кабинета.

Я сел рядом и взял его голову в ладони. Кожа на висках прохладная, под правым пальцем мелко билась жилка. Маша опустилась на край дивана сбоку, взяла парня за руку и положила два пальца ему на запястье: пульс, дыхание, температура — всё это сейчас ляжет на неё. Анна встала у моего плеча. Источник она мне наполнила ещё до того, как Санька лёг, до краёв и за полминуты, и я до сих пор не привык, как быстро это у неё теперь выходит. Захар сел в кресло напротив.

— Помнишь, я говорил про тросик? — спросил я парня.

Санька кивнул у меня в ладонях.

— Вот тебе гараж. Память у тебя не пропала, она перепутана. Иномирец прожил в тебе два месяца, и там, где его край лежал на твоём, они срослись, как два провода, скрученные без изоленты и пролежавшие зиму в сырости: медь позеленела, и где кончается один, уже не разберёшь. Когда мы его вытаскивали, граница удержалась, её держала сама твоя голова. А на Стрелецкой по ней прошёлся инквизитор Соколов, быстро и с нажимом, и в нескольких местах шов разошёлся. Оттуда у тебя и боевая кафедра, и Кирш.

— Больно будет? — спросил Санька.

— Тебе нет.

— Значит, вернёшь? — спросил Захар.

— Возвращать нечего, всё на месте. Я буду разделять. Найду шов, разберусь, чей кусок по какую сторону, и разведу, по одному, — я обвёл глазами всех троих. — Теперь правила. Пока я там, не говорить, не трогать, не подходить. Голос снаружи его память ловит как магнит железную стружку, и ваше слово может прирасти не к тому куску. Аня, подпитка только когда позову. Сама не лезь: я это почувствую там как тычок под локоть, когда паяешь.

— А стихи про себя можно? — спросил Захар.

— Про себя можно.

— А если пульс уйдёт за сто шестьдесят? — спросила Маша, не отпуская запястье.

— Сбивай сама, меня не зови, — сказал я. — И вот ещё что: считай вслух. Я оттуда времени не вижу, и оно там течёт иначе.

Она подняла глаза на часы над дверью в тамбур.

— Двенадцать ноль пять.

— Игорь Юрьевич, — Санька смотрел на меня снизу, из моих ладоней. — А Кирш правда не мой?

— Сейчас узнаем, Сань. Сейчас узнаем.

Я закрыл глаза и вошёл, и первый шов нашёлся почти сразу, как только я проник за верхний слой, там, где Санька держал свой институт.

Два края. Между