Ночная смена. Подписка на жажду - Алекс Рауз
Сон обрушился мгновенно, больше похожий на наркоз. Но ему было уже наплевать. Последнее, что пронеслось в голове, – мысль о Вике, которую он гнал от себя всю ночь, и мертвое сердце взвыло от боли. А потом темнота поглотила мир.
В гулком небытии Кир впервые увидел сон, который позже никак не мог вспомнить. Он оставил за собой странное, неуловимо печальное послевкусие чужой жизни, которая просто не могла существовать. Сон о мире, в котором умирали сказки…
Интро. Когда умирают сказки
Пусть в этой истории не будет моего имени. Его омоют соленые волны у берега, сотрут, как следы на песке… И тихо унесут с собой. Безмолвный ветер не разнесет его эхом по острым серым скалам. А утопающее в море алое солнце будет последним свидетелем.
Мое имя никогда не имело значения, пусть и звучало громче ночной грозы. В истории останусь лишь я сам, в робкой надежде, что мои шаги станут этими скалами.
Когда ведьма впервые пришла в нашу деревню, затерянную в северных лесах, мне не было и пяти. Отец велел спрятаться в погреб и не дышать. Он делал большие глаза и понижал тон – так же, как делал всегда во время нашей игры в оборотней и охотников. Так он в шутку пугал меня, чтобы я сидел тихо. Но в тот день я видел, как тряслись его руки, каким неподдельным ужасом наполнены его прежде спокойные глаза. В тот день я впервые увидел у взрослых страх. И понял, что наши игры были далеки от реальной жизни.
Мне не было и пяти, но я помню всё, словно это происходило вчера. И как будто я умудрился повзрослеть за один безумно солнечный, отвратительно кровавый день.
Я пошел в погреб, как и велел отец. Честно, послушание не было моей сильной стороной ни тогда, ни впоследствии. И ведьма часто хвалила меня за это. Но в тот день я послушался, пусть и ненадолго – что-то было в словах отца, и я не хотел его расстраивать. Отогнул доски и залез в подпол, потеснив наши запасы на зиму, как делал во время игры, – и те же доски протяжно скрипнули, когда я с трудом вернул их на место.
Я сидел там, в темноте, и чувствовал, как страх пробирался под мою кожу. Волна, накрывшая взрослых, не оставила мое сердце равнодушным. Я боялся темноты, поэтому во время игры с отцом всегда оставлял себе щелочку, через которую струился теплый желтый свет. Но в тот день ее не было – крыша надо мной сомкнулась слишком плотно. Мрак обступил со всех сторон, лишая воздуха. Или мрак, или это были ее проделки, чтобы выкурить меня наружу, – ответа я так и не узнал.
Первый удар я пропустил от страха. Чувствовал только биение своего сердца и горящую огнем грудь. Думал лишь о том, что скоро вернется отец и разрешит мне покинуть погреб. И о том, что я еще долго не захочу здесь играть.
От второго удара тряхнуло весь дом. Он устоял, но на меня посыпалась земля со старых досок, и я чуть не задохнулся на самом деле. Почему я не выбрался именно тогда? Почему усидел, как сдержал себя?
И почему вылез позже, когда страх во мне сломался? Нет, я всё еще боялся темноты, долгие годы не мог избавиться от неконтролируемого ужаса – и она часто смеялась надо мной за это. Но именно в тот день я вдруг перестал бояться. Я спокойно отодвинул доски, так медленно, будто нехотя собирался на утренние работы в поле. Отряхнул грязную одежду, оглядел наш дом, полный битой посуды, мать, забившуюся в угол. Помню, ее заломленные руки показались мне руками деревянной марионетки, настолько они были неживыми. И я даже улыбнулся этому дикому сравнению.
А потом распахнул дверь и вышел на улицу. Как раз на третий удар.
Земля под ногами подскочила, но я почему-то устоял. Устоял, а вот дом за мной сложился как карточный. Тихо, без криков, дохнул пылью и мелкой щепой мне в спину, но боли не было.
В центре деревни стояла она. Даже за десятком спин я видел… нет, чувствовал ее присутствие. Ведьму окружил отряд охотников – настоящих, а не тех, в кого играли мы с отцом. Их огромные спины укрыты черными плащами, головы спрятаны под капюшонами. Их было десятка два, не меньше, и все обнажили мечи, крепко сжимая их перед собой обеими руками…
Вот только направлены они были не на ведьму, а на жителей моей деревни. Они выставили их кругом перед собой, сделав живым щитом. Беспомощным, испуганным щитом.
В основном мужчин, но были и женщины, дети чуть старше меня. Я знал их всех, я вырос с ними.
Когда я разглядел в этой толпе отца, я тоже рванул вперед. Не помню, что именно меня дернуло – страх ли за отца или простое любопытство. В центре круга стояла женщина, и никто – ни крестьяне, ни охотники – не рисковал к ней приблизиться.
Взрослые что-то говорили, но я не слушал. Юркнул мышкой между их ногами, пихался и кусался, пока не прорвал преграду. Наверно, в тот момент я ощутил ее зов впервые. Неодолимая тяга приблизиться. Желание так жгло мою детскую грудь, что заставляло рваться изо всех скудных сил. Я в тот же миг забыл и слова отца, и устрашающий вид охотников, и их обнаженные мечи, – и думал только о том, как попасть к ней, как увидеть. Тогда я еще не понимал, что желание это не мое, навязанное.
Ведьмы были страшной сказкой на ночь, которую и рассказывать рисковали немногие. Мы толком ничего о
Ознакомительная версия. Доступно 13 из 66 стр.