Полдень, XXI век, 2002 № 01 - Журнал «Полдень XXI век»

Дамочка слегка завибрировала и прижалась к Мите, который показался ей наиболее безобидным и предсказуемым, благодаря своей невзрачной наружности и скромной мускулатуре.

— Эй, юноша, они мне не сделают больно?

Митя ощутил какое-то неприличное удовольствие из-за того, что появилось существо, еще более испуганное, чем он, и поспешил «утешить».

— Я, конечно, не эксперт. Но мне кажется, что если топором сильно ударить по черепу, не защищенному шлемом, то это практически не больно. Оп-ля — и свет в конце туннеля.

— Ну, что ты, сладкая моя, спужалась, мы зря не обидим, — Путята элегантно поднес рюмку с водкой красавице, а Мал заиграл на визгливой дудке что-то неудобоваримое. — Вкуси, заноза сердца моего.

Красавица не стала кочевряжиться, мгновенно хлопнула сто граммов «для храбрости», не поморщилась и не попросила закусить. При свете лампы Митя приметил, что она давно уже не девушка. Хотя годы никоим образом не испортили ее. Скорее наоборот.

— А ты, Митяй, не думай, что мы невоспитаннее, чем вы, — сказал, закусив, Путята. — Топором по черепу — это, конечно, некультурно. Но ведь каждый раз, чтобы чужую жизнь похитить, ты свою собственную вражескому острию подставляешь и смело ссышь в лицо опасности. А сейчас что? Пухлый извращенец, сидючи в светлом тереме на Капитолийском, скажем, холме, кнопочку надавит и полетит невидимая смертушка, от коей сгорит вмиг десяток изб и все что в них — от младенчика до мышки. И назовется все это не злодейством, а миротворчеством.

— Мы считаем, что каждый имеет право прославиться через честный подвиг и погибнуть со страданием в первом ряду. Ты того же мнения, боярыня? — поинтересовался Ракша.

Беловласый молодец с косичками в льняной бороде, похоже, приглянулся даме даже больше, чем Путята.

— Боярыню Светланой зовут, — представилась красавица и хихикнула. — Что касается меня, я предпочитаю любовные поединки.

— Не боярыня она, а конкретно путана, — обиженно буркнул Путята. — Хотя я Ракшу не осуждаю. Тоже был уязвлен добротою лица и тела этой, понимаешь, боярыни. Ладно, пойду я, поточу свой меч, — задумчиво закончил он.

— А вот мое оружие — крест и покаяние, — сказал светлоликий Глеб. — Однако и меч сгодится для предварительного вразумления грешников.

— У меня тоже оружие имеется, — заметила прекрасная Светлана.

Как все больше подмечал Митя, прекрасность ее зависела от умелого сокрытия возраста от наблюдателей. Лицо в любом случае благодаря обилию косметики выдавало обширное и сложное прошлое, и глаза принадлежали явно не наивной простушке, а человеку опытному. Но вот остальное «вооружение», что талия, что коса, что бюст, не говоря уж о шубке, были на высоте.

— А я тебя, кажется, узнала, хоть ты и неприметный, — сказала Светлана Мите, и он стал мучительно вспоминать, где и когда.

— Ну что вы, Светлана, ты не для меня, ты только не обижайся...

— А чего обидного, ты ж в институте вертелся.

— Каком еще институте? — оторопел Митя, чувствуя уже неладное.

— Каком-таком институте? — цепко отреагировал Путята.

— В таком-сяком, в кирпичевском. Я там работала когда-то, а если точнее, не столь уж давно, пару лет назад.

Митя встрепенулся. Это ж нарочно не придумаешь! Едва появляется компания ряженых психопатов, задумавших пробраться в центр кагэбэшной науки, как тут же, словно из пены пивной, возникает дура, которая всуе упоминает эту секретную контору. А может, она вообще ментовская наводчица?

— И зачем работала при своей красе писаной? — ласково подмигнул Ракша. — Утехи ради либо за пропитание? Чему предавалась там долгими трудоднями?

— Мальчики-с-пальчики мои, а об этом никак нельзя, — Светлана повела пальчиком около губок.

— Может, над плитой зазнобу подвесить? — предложил Еруслан, у которого до сих пор не было видно глаз.

Женщина мигом прижалась к Мите и как будто даже задрожала.

— Это что — отморозки, что ли? Сразу так над плитой.

— Да я тебя за эти слова про институт на привокзальную площадь отправил бы работать, без выходных, — сказал, но не слишком громко, Митя, стараясь отстраниться от женщины.

— Мы — витязи, в отличие от этого мелкого фраера, — пьяно икнув, сообщил Еруслан. Он тяжело поднялся и потянулся к максимально отшатнувшейся Светлане. — Человеку без бабы можно, но не нужно. Раззуделась плоть моя на твои прелести.

— От возбуждения плотского хорошо помогает колокольный звон, особенно если сам звонишь, — заметил Глеб, однако не поторопился на помощь грешнице. — Боюсь, и у меня раззудится, я ведь последний раз блудом занимался в допетровские времена. На масленицу, разговелся как-то значит, в баню пошел. Тут, откуда ни возьмись, девки голые... Может, я в чужую баню попал? А потом триста лет блудный грех замаливал, звонил, значит, в колокола...

— Это из-за Глеба царь-колокол свалился, — подмигнул Мал, который тоже стал пристраиваться к женщине.

Митя сильно вспотел. Так называемое чувство чести требовало от него вступиться, но чувство самосохранения заставляло отвалить подальше от этой путаны. Или наводчицы. Она ведь в других обстоятельствах даже не плюнула бы в его сторону.

По счастью, избавление пришло с неожиданной стороны. Достаточно было Еруслану ущипнуть даму за грудь, как он получил от нее кулаком в челюсть и локтем под дых.

— Ну что, полегчало плоти? — бесстрашно спросила Светлана, однако не добавила бандиту своей длинной ногой, чем сильно расстроила Митю.

Еруслан полежал, сопя, на полу, как будто у него сели батарейки, но затем стал подниматься, сплевывая и хватаясь за нож, заткнутый за голенище.

— Хвит стендр хейдар хлин фюр гамни мину, — задумчиво произнес Эйнар, однако осталось непонятно, на чьей он стороне.

— Остынь, Еруслан, — сказал Путята... — Баба ведь, и причем справная, одни сиси силиконовые чего стоят, не одну тысячу. Окромя того, не татары мы, чтобы людей нещадно мучить и баб неволить. Проявить удаль и молодечество — не запретно, если против злого недруга. Отлупцевать нерадивую женку, неряху и пустомелю по заслугам ее — тоже не грех Только не женка она тебе покамест... И ты на дыбы не становись, Светлана, у него ведь все родичи в Рязани сгинули. У нас тоже, но он особо чувствительный, психованный то есть. Оторва, одним словом.

— А это еще что такое? — осторожно спросил Митя, пытаясь выяснить диагноз Еруслана. — Сексуальный маньяк?

— Как будто не сексуальный. — несколько озадачился Путята.