Агент Их Величеств, часть четвёртая - Александр Н. Александров
...Ночь постепенно спускалась с ветвей, куталась в листву и белёсый туман, становилась прохладнее и тише. Шум вокруг затихал; продавцы закрывали ларьки, набрасывали мешковину на прилавки и разбредались кто куда. Сияние в кроне, что парила в небесах постепенно пригасало, точно там, наверху, кто-то прикручивал винт огромной керосиновой лампы. Вокруг мерно дышали туманом лесные озёра; где-то ухал филин, совсем рядом беззаботные лесные духи летели куда-то по своим странным делам. Где-то далеко на западе ухал и ворочался в трясине ухлюп – сейчас, почему-то, совсем не страшный.
Фигаро глубоко вдохнул напоённый странными ароматами влажный воздух, широко зевнул и, поёрзав, ввинтился в набитый томно пахнущими травами мешок поглубже. Следователя одолевала дрёма, но он не видел особого смысла ей противиться.
«Надо же, – думал он рассеянно, – равенство у них... Это потому, что они не люди, вот почему. Были бы людьми, так у них бы тут быстро иерархия образовалась: на три лягушки два короля и один министр. Чтобы вот так жить особый склад ума иметь нужно. И, всё же, как же тут уютно, однако... А почему уютно? Именно потому, что они не люди. Водяные. Башка у них иначе работает...»
Внезапно следователь ощутил быстрый и резкий приступ тоски, словно его укололи тонкой-тонкой иглой в такое место души, о котором он и не подозревал. Фигаро вдруг понял, что этот бесконечный отдых на тихой закраине мира лично ему не светит ни при каких обстоятельствах.
Он редко думал о смерти – она была слишком далека и абстрактна. Орб Мерлина на его руке должен был продлить жизнь следователя на неопределённое количество лет; даже его творец не представлял, на сколько именно, поскольку Фигаро был единственным носителем этого устройства. Орб не был ключом к бесконечной жизни, но был чем-то похожим: сто лет? Сто пятьдесят? Очень может быть.
Другое дело старость. О ней Фигаро задумывался часто; старость не была чем-то абстрактным или далёким. Она была в утренней сонливости, в суставах, которые ломило на погоду, в первых седых волосках, которые следователь раздражённо выдёргивал пинцетом, в сетке морщин под глазами. Старость, подобно первым ночным холодам сентября, было сложно игнорировать. С ней можно было мириться, её можно было отрицать – старости, в общем-то, было наплевать, как наплевать засасывающей твои сапоги болотной трясине на то, веришь ты в неё или нет. У старости был свой чёткий неизменный тон, мотив и размер; она была неумолима, но её можно было сделать по-возможности уютной. Пятьдесят лет это рыбалка ранним промозглым утром, это кресло у камина, бокал коньяка и хорошая книга под рукой, это старые ворчливые друзья с их бесконечным «раньше было лучше», это осенние леса, разговоры у костра и жутковатые приключения, если у тебя хватит на них духу. Это новое начало нового дня – слишком сырого и прохладного для шумных посидёнок но самое то для похода за грибами или постукивания по клавишам печатной машинки в хорошо натопленной комнате в окна которой барабанит вкрадчивый дождь.
Фигаро давно решил, что если старость в какой-то момент станет ему совсем невмоготу, то он плюнет на всё, сядет в поезд и поедет в Серебряную Пагоду – маленький чистый городок затерянный среди старых затёртых гор укрытых сумрачными лесами. Там обитал его знакомый Розовый Арлекин – невероятно сильное Другое существо питающееся человеческим счастьем. Он, следователь, войдёт в его Город, который Арлекин старательно выстраивал квартал за кварталом из человеческих чаяний и потаённых желаний, и останется там навсегда (правда, перед этим взяв с Арлекина Страшную Клятву не вредить, а то тот по старой памяти мог легко превратить Фигаро в блохастого пса и отправить коротать вечность под ближайшим мостом).
Но у райских кущ Серебряной Пагоды была одна червоточинка: для того, чтобы её обитатели жили по-райски, нужно было сперва стереть им память о том, что они живут в раю.
Следователь вспомнил старую японскую сказку, которую прочитал ещё в детстве: в ней рассказывалось про невероятно хитрого и ушлого чиновника, который, умерев, сумел объегорить даже небесные власти и, несмотря на целую уйму грехов, таки попасть в рай. Однако чиновник радовался недолго: среди седобородых праведников и целомудренных девиц ему вскоре стало невероятно скучно. В раю не было ни вина, ни азартных игр, ни блудниц и даже компанию «на поговорить» среди постных читальщиков морали отыскать было решительно невозможно, поэтому вскоре чиновник, изнывая от тоски, нашёл кого-то из небесных могуществ и, бухнувшись перед ним на колени, взмолился о переводе в ад. Потусторонний крючкотвор выслушал его, усмехнулся, и сказал, что на самом деле никакой ошибки нет: чиновник попал по адресу. Просто его личный ад выглядел именно так: скука и отсутствие возможности приложить свой острый ум по назначению, а именно – для учинения разнообразных гадостей. Место же, где круглые сутки пылал огонь, вино лилось рекой, а девицы лёгкого поведения танцевали на столах как раз и являлось раем – понять это, на самом деле, было несложно.
Человеческий ум был устроен так, что даже Розовому Арлекину приходилось трудиться в поте лица, постоянно латая дыры в своём раю и перестраивая его под вечно меняющиеся нужды его неспокойных обитателей. Дело было не в самом рае, дело было именно в людях.
Вокруг Фигаро распростёрся самый настоящий рай, но предназначен он был не для людей. Тишина – не вечный покой, а именно тишина ночного озера, луна и лягушка на листе кувшинки– как оказалось, была создана именно для лягушки. В этом было что-то обидное и невероятно печальное.
«Вот только печалиться нам некогда, – подумал Фигаро уже засыпая. – Нам бы поскорее выяснить, не призовут ли эти лягушки какую-нибудь сверх-лягушку чтобы пойти войной на всех сухих, полусухих и белых игристых вместе взятых. Хотя непохоже. Совсем непохоже...»