Адмирал Империи – 65 - Дмитрий Николаевич Коровников
— Есть запуск — Сухомлинов начал что-то про полученный приказ отойти на исходные, но Суровцев уже смотрел мимо экрана. Кричать дальше не имело смысла: крик не прибавляет кораблям хода.
Штаб вывел ему расчёт времени, и расчёт был приговором: тихоокеанцам требовалось на подход втрое больше минут, чем оставалось до контакта. Помощь существовала — и помощи одновременно не было.
Между тем корабли Зиминой и Хромцовой сходились с двух углов неторопливо и грамотно, не давая «каре» срастись. Стоило двум-трём крейсерам встать в позиции взаимного прикрытия, как очередной залп с дальней дистанции разбивал узел, и перестроение начиналось сначала. Поля таяли; строго говоря, таять было уже нечему — стационарная артиллерия фортов обнулила их ещё в первую фазу битвы, когда гуляй-город огрызался всем периметром, и с тех пор трансляторы так и не набрали мощности. Отметки его кораблей меняли цвет с зелёного на жёлтый одна за другой, и Суровцев поймал себя на том, что знает эту палитру наизусть — правда, до сегодняшнего дня всегда смотрел на неё с другой стороны прицела.
На мостике «Новороссийска» работали молча и быстро: штурман вполголоса диктовал поправки, офицер связи, не дожидаясь команды, вычищал из эфира чужую истерику. Хорошие офицеры, вышколенные экипажи. Именно с ними он сегодня войдёт в учебники — в ту их главу, которую курсанты читают со смешками.
Вице-адмиралу тогда, между двумя докладами, пришло понимание — холодное и окончательное, как вода за шиворотом. У него больше кораблей. У него больше стволов. За спиной у него победа, практически уже вписанная в сводки. И через четверть часа всё это будет называться одним коротким словом — разгром. Причём разгром позорный: командующий с превосходством в вымпелах позволил двум недобитым дивизиям поймать себя на собственных тросах, как ловят рыбака его же сетью. Сухомлинов потом подтвердит, что шёл на помощь. Зимина расскажет про форты. А запомнят одно: кораблей у него было больше. К проигравшим военная история безжалостна, но над проигравшими глупо она ещё и смеётся.
— Прямые попадания в концевые крейсера правого фаса! — дежурный оператор уже не докладывал, а выкрикивал. — Полей нет, повреждения корпуса, на одном пожар в кормовых отсеках!
Палубные орудия атакующих били теперь по голой броне, и каждый залп отзывался на карте новой жёлтой меткой. Клинья довернули: «Елизавета Первая» с одного угла, «Паллада» с другого легли на таранные курсы, и за ними, набирая ход, вытягивались их крейсера и линкоры — два острия, нацеленные в оба недостроенных фаса «каре».
— Дистанция до головного — сорок тысяч тридцать пять тридцать!
Суровцев опустился в кресло и застегнул верхнюю пуговицу кителя. Пальцы сделали это сами; тело всегда первым догадывается, что дальше будет только хуже.
— Рулевым — курс на «Елизавету Первую», — сказал он ровно. — Реакторам — полную мощность на маршевые. Хотят таранить — получат ответный таран. «Новороссийск» им не баржа с рудой.
Штурман на секунду поднял голову, только на секунду, и склонился обратно к штурвалу Мостик исполнил приказ молча, и в этой тишине крейсер начал разгон: тяжёлый, неохотный, с мелкой дрожью в переборках, которую чувствуешь не ушами, а подошвами. Суровцев смотрел, как метка его флагмана ползёт навстречу метке флагмана Зиминой, и думал, что это, возможно, самое честное из всего, что он сделал за сегодняшний день. Не самое умное.
Сойтись им не дали.
На дистанции последнего решения атакующие клинья разом прекратили огонь, качнулись — и пошли в отворот, расходясь с таранных курсов чисто, слаженно, без единого лишнего импульса. Суровцев ждал подвоха: перехвата, второй волны, ракетного залпа в упор из мёртвой зоны. Вместо этого тактическая система «Новороссийска» невозмутимо, как и положено машине, сменила классификацию целей, и красные отметки кораблей Зиминой и Хромцовой одна за другой перекрасились в белый, нейтральный цвет. Машина сообщала то, во что отказывался поверить человек: противник выходит из боя и угрозы не представляет.
— Огонь прекращён по всей эскадре — доложили с поста, и в докладе слышалась та же растерянность, что висела над всем мостиком. — Отходят, господин вице-адмирал. Просто отходят.
Суровцев сидел неподвижно и смотрел, как белые метки уплывают к краю карты. Эти две дамочки держали его за горло. Им оставалось сжать пальцы — и не понадобилось бы ни трибуналов, ни мемуаров, ни оправданий перед первым министром. Он медленно выдохнул — до самого дна лёгких — и обнаружил, что победившее в нём чувство даже не облегчение, а вопрос. Один-единственный, короткий, без ответа: почему.
Ответа не было…
Глава 10
— Господин первый министр, — протянул я, не отрывая взгляда от карты, где «Елизавета Первая» и «Паллада» деловито доказывали, что моё честное слово не является физической величиной. — Дайте мне десять минут.
— Щедрая просьба, учитывая, что минуты эти не ваши, а вице-адмирала Суровцева, — отозвался Граус. — И тратятся они заметно быстрее, чем вы их выпрашиваете.
— Тогда пять. Обещаю, я остановлю атаку.
— Чем же, позвольте узнать? Судя по карте, эти корабли не слушают уже никого.
— Никого из нас, — уточнил я. — Но в Империи есть человек, которого они послушают. Не уходите далеко. Наш договор ещё не умер. Он только тяжело болен.
Птолемей Граус чуть приподнял бровь — у него это заменяет бурные аплодисменты — и его изображение свернулось в угол экрана. Я остался наедине с картой и задачей, у которой имелось ровно одно решение, причём запрещённое этикетом.
Замысел взбешённых дам читался без шифровальной машины. Агриппина Ивановна под моей сделкой не подписывалась — о чём известила меня интонацией, которой заколачивают крышки. Настасья Николаевна пошла возвращать вверенное ей казённое имущество, а к казённому имуществу она относится нежно и злопамятно. Уговаривать обеих было занятием безнадёжным, как уговаривать залп плазмы на полпути к цели. Приказать им мог единственный человек в галактике — восьмилетний мальчик, которому обе присягали. Одна — на колене, при свидетелях. Вторая, подозреваю, трижды про себя.
Загвоздка состояла в том, что доступ к этому мальчику лежал через его старшую сестру. Протокол высказывался на сей счёт недвусмысленно: все обращения к императору идут через регента, регент — Таисия Константиновна, а Таисия Константиновна со вчерашнего дня разговаривала со мной тоном, которым зачитывают приговоры. Пока я пробился бы через эту инстанцию со всеми положенными реверансами, от эскадры Суровцева осталось бы дорогостоящее облако, а от моего договора — анекдот.
Оставался второй путь. Личный идентификационный браслет императора: канал на случай, когда рушится всё и сразу. Прямой вызов на него в обход регента — нарушение этикета того калибра, за который полагается нечто среднее между опалой и запретом