Неспокойные артефакты Эм/ Как я влюбилась в дознавателя - Анна Каляда

— Скажи «нет», и я остановлюсь.

— Я не скажу «нет».

Он выдохнул — коротко, резко, словно всё это время держал дыхание. И снова поцеловал меня, на этот раз глубже, требовательнее, зарываясь пальцами в мои волосы. Шпильки посыпались на пол. Я не заметила, когда он успел их вытащить.

Платье, которое Роззи шила три дня и две ночи, держалось на дюжине крошечных крючков. Пальцы Раса нащупали первый из них — тот, что под левой лопаткой, — и замерли.

— Их тут целая армия, — пробормотал он мне в шею.

— Роззи знает своё дело.

— Я запомню. И поблагодарю её. Позже.

Он расстёгивал крючки один за другим — медленнее, чем мог бы, потому что каждый расстёгнутый крючок сопровождался поцелуем. В ложбинку между лопаток. В выступивший позвонок. В то место на шее, где бился пульс — слишком быстро, слишком громко. Я чувствовала, как изумрудный шёлк сползает с плеч, как прохладный ночной воздух касается обнажённой кожи, и как его губы, наоборот, обжигают.

Когда платье наконец упало к моим ногам, он отступил на шаг. Всего на один. Но этого хватило, чтобы я почувствовала себя выставленной напоказ — и одновременно желанной так, как никогда в жизни.

— Лирена, — произнёс он, и моё имя в его устах прозвучало как молитва. — Ты…

— Не говори ничего, — перебила я. — Просто иди сюда.

Он подчинился.

Я не помню, как мы добрались до кровати. Помню только, что его руки были везде — на моей талии, на бёдрах, на груди, — а мои пальцы путались в завязках его рубашки, пока он не помог мне, просто стянув её через голову. Камзол остался где-то на полу. Штаны — тоже. Осталась только кожа к коже — горячая, влажная, нетерпеливая.

Он опустился на колени перед кроватью, увлекая меня за собой, и его губы прошли дорожку от моей ключицы до пупка. Я вцепилась пальцами в его плечи, чувствуя, как перекатываются мышцы под моими ладонями. Татуировка — охранная вязь, оплетающая его левую руку и уходящая на грудь, — была чуть теплее остальной кожи, и когда я коснулась её губами, он вздрогнул.

— Это чувствительно, — предупредил он хрипло.

— Я заметила.

Я провела языком по линии татуировки — от запястья до локтевого сгиба, — и он застонал. Низко, глухо, запрокинув голову. Я никогда не думала, что мужской стон может быть таким красивым. Таким правильным.

— Ты сводишь меня с ума, — выдохнул он, подхватывая меня и опрокидывая на простыни.

— Это взаимно.

Он навис надо мной — широкоплечий, с влажными от пота волосами, прилипшими ко лбу, — и на мгновение замер, давая мне возможность рассмотреть его. Я провела ладонями по его груди, чувствуя, как быстро бьётся сердце под рёбрами. Моё собственное билось так же.

— Ты уверена? — спросил он в последний раз.

Вместо ответа я обхватила его бёдра ногами и притянула к себе.

Первый толчок был медленным, почти осторожным — он давал мне время привыкнуть. Второй — глубже. Третий — на грани боли и наслаждения, от которого я вскрикнула и впилась ногтями в его спину. Он замер, но я мотнула головой:

— Не останавливайся.

И он не остановился.

Ритм нарастал. Мои тихие стоны становились громче, его дыхание — тяжелее. Мы двигались как одно целое, и где-то на границе сознания я подумала, что никогда не чувствовала ничего подобного. Что всё, что было до него, было лишь репетицией. А это — настоящее. Живое. Наше.

— Лирена, — его голос сорвался, когда он почувствовал, как я сжимаюсь вокруг него. — Я сейчас…

— Я тоже, — выдохнула я, и это было последним, что я успела сказать до того, как мир разлетелся на тысячу осколков и собрался заново.

Он рухнул рядом, тяжело дыша, и притянул меня к себе. Я уткнулась носом в его плечо — влажное, горячее, пахнущее сандалом и чем-то звериным, что появляется только в такие минуты. Его пальцы лениво перебирали мои волосы. Мои — рисовали круги на его груди, обводя татуировку.

— Это было… — начал он и осёкся.

— Не подбирай слова, — попросила я. — Просто лежи.

Он усмехнулся.

— Я хотел сказать «потрясающе». Но «просто лежи» тоже подходит.

Мы замолчали. Тишина была плотной, уютной, как старое одеяло. За окном стрекотали сверчки. Вьюнок наконец-то тихо звякнул бутоном — словно выдохнул.

— У меня давно никого не было, — сказала я тихо. — Очень давно. Я, наверное…

— Ты всё сделала правильно, — перебил он, и в его голосе была та самая убеждённость, с которой он говорил на допросах. — Всё было правильно, Лирена.

— Даже когда я заехала тебе локтем в ребро?

Он тихо рассмеялся.

— Это было моё любимое мгновение.

Я приподнялась на локте и посмотрела на него. В лунном свете, падающем из окна, он был похож на картину: расслабленное лицо, прикрытые глаза, размётанные по подушке волосы. Я наклонилась и поцеловала его — нежно, почти целомудренно. Совсем не так, как несколько минут назад.

— Останься, — прошептала я.

— Я никуда не ухожу.

Я устроилась у него под боком, и сон накатил быстро — тёплый, глубокий, без сновидений. Лунный вьюнок за окном мерно покачивал бутонами, отсчитывая ритм ночи. Метёлка в лавке молчала. И всё было так, как должно быть.

--

Проснулась я от того, что лунный вьюнок на подоконнике тихо, но настойчиво звенел бутонами — его любимый способ сообщить, что солнце уже встало и пора бы полить его, пока он не устроил забастовку. Я приоткрыла глаза и тут же зажмурилась: слишком ярко. Слишком много света. Слишком много всего.

Потому что рядом со мной, на моей подушке, спиной ко мне, спал Рас.

Я замерла. Дышать сразу стало труднее — и не потому, что в комнате было душно, а потому что воспоминания вчерашнего вечера нахлынули все разом и с такой отчётливостью, что я покраснела до корней волос. Театр. Камилла. Возвращение домой.