Адмирал Империи – 65 - Дмитрий Николаевич Коровников

Самое странное — приказ прозвучал буднично. Иван не повысил голоса, не сжал кулаков, не добавил ни одного лишнего слова: он распорядился почти девятью сотнями вооружённых людей тем же ровным тоном, каким минутой раньше распоряжался наведением орудий. Вахта приняла это как должное — после залпа по соплам мостик, кажется, разучился удивляться. По связи уже шли подтверждения: «Афина» докладывала о сборе групп, за ней «Паллада», за ней «Елизавета Первая», и в каждом докладе слышалась та особенная чёткость, с которой исполняют приказы, не желая вдумываться в их смысл. Кавторанг Жила принимал доклады, наносил отметки на планшет и ни разу не поднял на меня глаз. Я оценил деликатность: посмотреть сейчас на меня значило спросить, а спрашивать было не о чем — мы оба слышали приказ одинаково хорошо.

Спорить с императором при всех было бессмысленно и вредно: моё мнение уже прозвучало и уже было отклонено — самым вежливым из существующих способов, молчанием. Поэтому я сделал то единственное, что оставалось человеку, у которого закончились аргументы для государя, но остались аргументы для его сестры. Подошёл к Тасе и сказал негромко:

— Ваше высочество. На два слова.

Она удивилась — вернее, позволила себе приподнять бровь, что у особ её воспитания означает крайнюю степень изумления, но пошла за мной. Мы отошли к дальнему обзорному экрану, в мёртвую зону мостика, куда не долетают доклады постов и где вахтенные умеют вежливо глохнуть.

Тася выпрямилась чуть сильнее обычного. С той минуты, как умолк эфир матерящегося Длинного, она не произнесла ни слова, и я, признаться, отнёс её молчание к усталости. Ошибку я осознаю очень скоро.

— Поздравляю, — начал я. — Вы своего добились.

— Не имею ни малейшего понятия, о чём вы, адмирал.

— Имеете, ваше высочество. Вы уговорили восьмилетнего мальчика на действия, последствий которых не просчитали ни вы, ни он. Примите мои комплименты. Полюбуйтесь результатом: он больше не слушает никого. Включая вас.

— Да как вы смеете. — Возмущение в её голосе было искренним, оно шло не от этикета, а изнутри. — Я говорила с братом о судьбе флота. Это моё право и моя обязанность. Я регент, если вы запамятовали.

— Не запамятовал. Потому и говорю с вами, а не пишу рапорт.

— Рапорт? — Она сузила глаза. — О чём, позвольте узнать?

— О заговоре, ваше высочество. Вашем, Агриппины Ивановны и Настасьи Николаевны. О броске к столичной планете. Мне продолжить, или достаточно того, что план я знаю подробнее, чем вы рассчитывали?

Вот тогда я увидел на её лице то, чего не видел: растерянность. Она продержалась секунды две — потом на её место вернулась прежняя великая княжна, и княжна пошла в атаку, потому что оборона никогда не была её стихией.

— И это выговаривает мне человек, — сказала она свистящим полушёпотом, — который отнял у флота победу. У Агриппины Ивановны. У Настасьи. У меня. Мы уходили из «Новой Москвы» по вашему плану — сгорая от стыда и в никуда. Вы называете это спасением флота, я называю это привычкой отступать с гордо поднятой головой. Я говорила вам не единожды про ваше упрямство, Александр Иванович. Так вот: сегодня я вижу только худшую его половину.

— Закончили?

— Нет. Ещё про Сураж напомню. Ваши выходки, адмирал, каждый раз обходятся нам дороже любой дерзкой атаки, которую мы задумали.

Я выслушал всё. Не перебивая: перебивать её в эту минуту было бы так же полезно, как отдавать команды метеоритному потоку. К тому же в её словах имелась доля правды, а на правду я стараюсь не обижаться даже тогда, когда её швыряют в лицо в качестве оружия. Да, я отнял у них победу — ту, которая стоила бы флота. Да, я учил её брата терпению — и буду учить впредь, потому что больше некому.

Мы были друзьями. Именно поэтому могли позволить себе роскошь, недоступную ни подчинённым, ни союзникам: кричать друг на друга шёпотом.

— Теперь закончили? — спросил я. — Тогда моя очередь. Чего вы добились, Таисия Константиновна? Вы вели брата к разрешению на вашу атаку — а привели вот к этому. — Я качнул головой в сторону тактического стола. — Он будет карать. Не арестовывать по списку дознания — карать. Казнить.

— Вздор, — отрезала она. — Иван подпишет арест зачинщиков. Вы сами предложили ему это только что.

— Сотня космопехов на каждый борт, — парировал я. — Для описи трюмов достаточно одного писаря с планшетом. Сотней морпехов описи не делают — сотней занимают палубы. Посчитайте сами, вы считаете быстрее меня. И подумай.

Она посчитала. Я видел, как она считает, — по глазам, которые перебежали с моего лица на тактический стол, оттуда — на переборку, за которой в эту самую минуту на десантных палубах «Афины» гремели крепления брони. Считала она действительно быстро, и результат ей не понравился: растерянность вернулась на её лицо второй раз — и теперь уже не на две секунды.

Княжна сделала полшага в сторону тактического стола — я узнал это движение, с него начинаются все попытки немедленно всё исправить, и остановилась сама, без моей помощи. Идти было не к кому. У стола стоял не младший брат, которого можно взять за плечи и развернуть к себе. Там стоял государь и любое слово, сказанное ему сейчас поперёк, стало бы словом против него. С последствиями, возможно, уже не семейными.

— Он не станет, — замотала она головой, но уже без металла в голосе. — Он ребёнок.

— Он государь, — ответил я.

— Он мой брат.

— Одно другому, как выяснилось сегодня, не мешает.

И тогда Таисия сдалась — не мне, а фактам. Для людей её породы это одно и то же, только фактам сдаваться не так стыдно.

— Я его не уговорила, — призналась она тихо. — Слышишь? Я вошла в ту каюту с готовой речью. Все как мы договаривались… Граус не ждёт удара и всё такое… Я репетировала это, как гардемарин перед экзаменом. А Иван переодевался, молчал и слушал, и когда я дошла до середины, он сказал: «Они ослушались приказа». Всё. Три слова. Про контратаку он меня даже не дослушал — ему было не до Грауса. Он шёл на мостик уже решившим: наказать. Нарушить договор, если понадобится. Я думала, что веду его. А я шла следом и называла его дорогу своей.

Признание далось Тасе нелегко, я это понимал, потому что сам только что расплатился той же монетой: я набросился на неё, будучи уверенным, что причина — она. Причина стояла у тактического стола, была