Железные Узы - Эндрю Гивлер
И все же, внезапно, от всего этого веет смертью. Концом эпохи, которую я не ценил, а лишь мечтал поскорее оставить позади. Я замираю перед дверью и оглядываю отцовский дом, словно вижу его впервые. А может, в последний раз.
«Входи», — доносится с той стороны теплый голос. Мои шаги не остались незамеченными. Проглотив странный ком в горле, я подчиняюсь и переступаю порог кабинета. Моя мать, Юлия, — красивая женщина, и дело не только во внешности, но и в том свете и тепле, которые исходят от нее, точно от очага в зимнюю стужу. Ее волосы сочного каштанового цвета, со светлой прядью, сбегающей у правого виска. Глубокие зеленые глаза замечают все, и когда она отрывает их от работы, они видят меня насквозь.
Ее лицо омрачается, когда она замечает мою красную одежду, и на мгновение на нем появляется выражение болезненной печали. Меня пронзает дрожь разочарования при виде такого выражения на лице матери. Даже в угаре своего восторга я понимаю, что это событие затронет каждого в нашей семье. Неужели она чувствует тот же подсознательный страх, что и я? Должно быть, она, как и я, думала, что до Сентенции остаются недели. Время застало нас врасплох.
Ливия, моя младшая сестра, поворачивается, следуя за взглядом матери, и ахает, увидев на мне красные одежды. На ее лице нет и тени уныния — только чистый, безудержный восторг и, возможно, легкая зависть. Она растет точной копией нашей матери в юности. Сестра срывается со стула и налетает на меня с бурными объятиями.
«Будь благословен под этой крышей, молодой воин», — кричит Ливия, уткнувшись лицом в мою грудь. «Да будут крепки твои руки в грядущем испытании!»
Я целую сестру в макушку и, улыбаясь, снова с надеждой смотрю на мать.
Юлия уже берет себя в руки, и ее привычная улыбка лучится гордостью. В уголках глаз блестят слезинки, которые я предпочитаю не замечать. В коллегии нас не учили, как реагировать на женские слезы.
«Добро пожаловать под эту крышу, юный воин», — тихо говорит она. «Да вернешься ты к матери целым и невредимым». Это отступление от традиционных фраз, но я не жалуюсь. Мы снова обнимаемся, и на какое-то время напряжение в моих плечах тает — я в последний раз нахожу убежище в ее объятиях.
Наконец мать отстраняется и прижимает ладонь к моей щеке. «Твой отец должен тебя поприветствовать», — приказывает она. Я не могу понять, рада она или грустит. Впрочем, я и в собственных чувствах разобраться не могу.
По ее настоянию я выбегаю из кабинета. По шлепанью босых ног по камню я понимаю, что мать и сестра бегут следом за мной. Я спускаюсь на первый этаж, выхожу через заднюю дверь и бегу по свежескошенной траве к длинному низкому зданию, которое отец использует в качестве мастерской.
Стоит мне завидеть его фигуру, как сердце решает, что я все-таки рад. В каком-то смысле это кажется противоположностью той «смерти», которую я ощутил перед встречей с матерью. С ней я в последний раз поздоровался как мальчик, но с отцом мне предстоит впервые объясниться как мужчине. Дедовские реликвии lumos вспыхивают, ярко разгоняя темноту, когда Sol окончательно садится и на город опускается ночь.
Широкие ворота амбара раздвинуты до самых краев, чтобы в отцовский питомник поступал свежий воздух. Ряды кадок высотой по пояс заполняют все внутреннее пространство. Они идеально освещены: в земляных отсеках под бдительным присмотром отца растут экспериментальные культуры.
Эвандер Каст отворачивается от грядок, услышав мое приближение. Медные вены его Сердца Кор блестят, поймав свет. Карие глаза радостно сверкают при виде меня, но это выражение мгновенно угасает, стоит ему заметить мою багряную форму.
Шаг мой колеблется под этим взглядом, но тень тут же исчезает, и по его лицу, точно рассвет, разливается гордая улыбка. «Наконец-то в моем доме появился еще один мужчина!» — грохочет его уверенный голос. Что-то внутри меня так и подпрыгивает от радости — так приятно получить это признание.
«Иди сюда, мальчик мой, дай-ка я на тебя посмотрю», — командует отец, жестом подзывая меня ближе. Позади я слышу шаги — женщины нашей семьи наконец-то нас догоняют и замирают на заднем плане, не мешая моменту.
Эвандер подпирает чисто выбритый подбородок одной рукой и, прищурившись, разглядывает меня так, словно видит впервые. Сердце бешено колотится, я выпрямляюсь во весь рост и изо всех сил стараюсь выдержать его взгляд. После долгой паузы его ухмылка становится еще шире, он делает шаг вперед и протягивает мне запястье.
«Будь благословен под нашей крышей, молодой воин», — говорит он, и мы крепко обхватываем запястья друг друга. «Да удержит тебя твоя мудрость от битвы, в которую ввязываться не стоит». Отец разжимает хватку и заключает меня в крепкие медвежьи объятия. Я отвечаю ему тем же, радуясь возможности спрятать собственные повлажневшие глаза.
«Гней, устроим пир! Сегодня к нашей семье примкнул новый мужчина!» — кричит отец, выпуская меня.
«Разумеется, Dominus, повара уже начали», — отзывается старик, материализуясь из ниоткуда, точно призрак. Смеясь, вся семья возвращается в дом, чтобы вместе отпраздновать это событие.
Несмотря на отсутствие предварительного предупреждения, Гней и слуги организуют великолепное застолье, причем невероятно быстро. Всего пару часов спустя мы собираемся вокруг стола, на чем отец всегда категорически настаивает. Lecti — полулежачие обеденные кушетки, которыми пользуется почти вся элита империи, вызывают у него отвращение. Их достают только тогда, когда у нас гостят люди, которых могла бы оскорбить наша простота, а такое случается редко. Палатины нечасто забираются так далеко от крупных городов.
Я объедаюсь исходящими паром ломтями ветчины, свежим хлебом с маслом, идеальной картошкой и кучей других вкусностей. Такое чувство, будто сегодня мои именины. После того как еду подают на стол, слуги удаляются, чтобы тоже принять участие в пиршестве. Отец не терпит иного порядка. Мне это кажется вполне разумным, хотя из разговоров со сверстниками я знаю, что в других патрицианских домах так поступают далеко не всегда.
Какое-то время мы едим в уютном молчании, прерываемом лишь сияющими улыбками и восхищенными вздохами между укусами.