Железные Узы - Эндрю Гивлер
У меня нет ни малейшего желания пополнять ряды Тринадцатого легиона.
Под надзором нового декуриона всех рекрутов, предназначенных для Двенадцатого, сгоняют в построение. Колонна имеет ширину в пять человек, а наша часть уходит в глубину на десять рядов. Я не удивлен, но вблизи большинство парней, которых насильно гонят в Легион XII, представляют собой довольно жалкое зрелище. Многие из них меньше меня — тощие уличные оборвыши, которым всю жизнь приходилось воровать, чтобы выжить.
Остальные — бандиты. Крупные, массивные громилы, которые зырят на нас, как на свежее мясо. По моей спине пробегает дрожь, когда я встречаюсь взглядом с тем, кто толкнул меня. В его зрачках горит ярость, которая только и ждет повода, чтобы выплеснуться наружу.
«Раз! Два!» — выкрикивает Флатун, шагая рядом с нами и задавая ритм марша. Он и его коллеги-офицеры провожают нас яростными взглядами, высматривая любого, кто выбивается из темпа. Каждый, кто сбивается с шага, получает увесистый удар дубинкой. Мне достается три. Офицеры делают все, чтобы я усвоил: для них я — отброс. Маркус и Феликс не получают ни одного.
Когда декурион убеждается, что мы способны передвигаться единым блоком, нас втискивают в самый хвост колонны под конвой легионеров из Одиннадцатого, после чего офицеры Шестого удаляются. Флатун и его люди покидают нас позже в тот же день, увозя с собой телеги.
Поначалу двигаться снова приятно, но спустя несколько часов я ловлю себя на мысли, что скучаю по повозке. Рана болезненно ноет при каждом движении тела. Я чувствую, как на ступнях вздуваются мозоли. Металлический ошейник на шее становится невыносимым, когда я начинаю потеть. Люди вокруг ворчат, но я держу рот на замке и просто сосредотачиваюсь на том, чтобы переставлять ноги одну за другой.
Офицер в шлеме с красным плюмажем, отмечающим его как полноценного центуриона, идет вдоль шеренги, осматривая всех нас уставшими, равнодушными глазами. Два декуриона следуют за ним, словно верные псы. Он останавливается в начале нашей секции и пристраивается к нашему шагу.
«Так, мои маленькие рекруты, я — центурион Дурус, Первое Копье Восьмой Когорты Двенадцатого легиона. Слушайте сюда и слушайте внимательно». Это суровый человек. В его бороде больше соли, чем перца, а от правого глаза тянутся два шрама. Он выглядит как скала, на которую веками обрушивался морской прибой, но которая все равно устояла.
«С этого момента я ваш командир. Если я говорю вам подняться и маршировать, вы должны оторвать задницы от земли и встать в строй прежде, чем я досчитаю до двадцати. Я ясно выражаюсь?» — из нашей колонны доносится невнятное бормотание в знак согласия.
Центурион Дурус застывает прямо на ходу, словно застыв от шока. Его декурионы останавливаются вместе с ним, сохраняя идеальный строй. «Стой!» — орет он, и его лицо становится пунцовым. Мы останавливаемся кое-как, вразнобой, когда до людей доходит, что он не шутит. Флатун заставил нас двигаться, но больше никаких указаний не давал. Дурус смотрит на нашу неорганизованную кучу с таким отвращением, как будто застал ее в постели со своей женой. Остальные рекруты продолжают маршировать дальше, оставляя наш маленький хвостовой отряд позади.
«Выровнять строй!» — рявкает он, рассекая воздух дубинкой с такой силой, что свист доносится даже до меня. Мы медленно переминаемся с ноги на ногу, пока мы снова не образуем нечто отдаленно похожее на порядок.
Центурион несколько мгновений буравит нас яростным взглядом в гробовой тишине. Его грудь тяжело вздымается. Взгляд скользит по нашему строю сверху вниз, ища что-то. Я совершаю ошибку, полагая, что он — учитель, и не отвожу глаз, когда его гневный взгляд проносится мимо меня, словно буря.
«Ты», — он щелкает пальцами, указывая на меня, а затем на место перед собой. «Выйти из строя». Мое сердце пропускает удар, но я выполняю приказ, выскальзывая из шеренги и останавливаясь перед центурионом. Смутно я понимаю, что мне следовало бы сильнее бояться, но страха нет. Мой новый Железный стержень удерживает ужас на расстоянии вытянутой руки.
«Как твое имя, Медный?» — само название моего ранга звучит в его устах как ругательство. Флатун ясно дал понять, что на моей спине теперь нарисована мишень. Я изо всех сил пытаюсь скопировать стойку, которую солдаты заставляли принимать других рекрутов: замираю по стойке «смирно», глядя прямо перед собой. Я чувствую, как взгляды всех остальных парней упираются мне в затылок, точно паучьи лапки.
«Кастор Каст, Dominus!» — выкрикиваю я, глядя поверх головы Дуруса и с силой ударяя кулаком в грудь в салюте. Потом вспоминаю, что Аттикус вычеркнул мое имя из Ценза. Мне плевать. Так назвал меня отец, и это тот, кто я есть.
«Каст?» — он усмехается, глядя на меня с веселым любопытством. «Ты хоть знаешь, что означало слово castus на древнем языке, парень?» Я сглатываю подступивший к горлу комок.
«Оно означало «невинный», Dominus».
«Что ж, раз ты здесь, думаю, это время безвозвратно ушло», — говорит центурио́н, подмигивая. Стоящие за моей спиной мужчины довольно хихикают. Я держу губы плотно сжатыми, не смея отвечать на его колкости. Где-то в глубине ума холодно-логичное присутствие помогает мне осознать: это обряд посвящения, а не жестокая травля. Я единственный Железосвязанный, идущий в строю Двенадцатого; как он мог не выделить меня?
«Придется придумать тебе новое. Как насчет putris?» Это значит «гнилой». Тем не менее, я молчу, и через мгновение он оставляет эту тему, сосредоточившись на своей настоящей мишени.
«Уже Железосвязанный, да, парень?» — ухмыляется Дурус, разглядывая мой ошейник с явным недоверием. «Что же ты натворил, Кастор, раз угодил в мою центурию?» Я на секунду колеблюсь, застигнутый его вопросом врасплох. Другие солдаты не утруждали себя расспросами. Попадание в Двенадцатый во многом похоже на приговор к тюремному заключению. Стоит тебе там оказаться, и никого уже не волнует, что ты там лепечешь о том, как именно сюда попал.
Из-за моей истории все, кто был мне дорог, уже оказались мертвы или порабощены. Расскажи я правду сейчас — это лишь навредит тем из нас, кто все еще жив. Угроза Аттикуса вернуться и сравнять Сегесту с землей набатом звенит в ушах, убеждая хранить свои секреты.
«Я случайно связал себя…» — начинаю я с привычной лжи, но глаза центуриона сужаются, когда он замечает белые вены rasa на моем запястье рядом с железными.
«Ты