Гонец в преисподнюю - Генри Лайон Олди

Я сюда больше не приеду, подумал Канасуку. Я лучше умру дома, умру раньше, чем это могло бы произойти, но я уйду из жизни как начальник, и прятаться от смерти больше не буду.

Всё, хватит.

— Кио! — громко закричал пастушок.

— Куи-куи! — откликнулась из леса самка.

— Кио-кио!

— Куи-куи!

И пастушки во всём Ямбару подхватили хором:

— Кио-кио! Куи-куи!

Вот, подумал Канасуку. Даже птицы со мной согласны.

— Уже несу! Вот, начальник!

Из дома выскочил Катацумури с бамбуковым подносом в руках. На подносе исходил паром медный котелок. Запах целебных трав чувствовался даже на расстоянии.

— Садитесь поудобнее…

Слуга опустил поднос на столик перед Канасуку. Начальник наклонился вперёд так, чтобы лицо оказалось над котелком. Катацумури с заботой накрыл котелок и голову Канасуку полотняной накидкой, чтобы драгоценный пар не пропадал зря, рассеиваясь в пространстве.

Про состав отвара Канасуку лекарей не спрашивал. Хватило известий о восковой моли.

— Дышите, начальник, дышите. На здоровье…

За время, проведённое в храме, Канасуку всей душой возненавидел и котелок, и терпкий травяной пар, и себя самого, вынужденного бороться за жизнь не с врагами, а с болезнью. Но после вдыхания пара ему на какое-то время и впрямь становилось легче.

— Дышите, начальник… Вдох. Выдох. Вдох.

Канасуку захрипел. Изо рта его в котелок хлынула кровь. Обмякнув, словно тряпичная кукла, начальник повалился вперёд, лицом в обжигающий отвар. Тело дёрнулось, но это была уже неосознанная судорога, — то ли от ожога, то ли от булькающего выдоха, последнего в бурной жизни начальника Канасуку.

Он так и замер — под накидкой, лицом в котелке.

Слуга, не двигаясь, смотрел на труп.

— Гу-гу-гугуу! — завопили пастушки в лесу. И вдруг завизжали, словно поросята. Это были очень шумные птицы.

— Смерть, — глубокомысленно заметил капитан, приканчивая вторую порцию пшеничной лапши, — это всегда головная боль.

Он ударил кулаком по столу:

— Всегда!

— Ну, не знаю, — Широно почесал в затылке. — Как по мне, умер, и плевать. Лежишь себе холодненький, и в ус не дуешь. Пусть у других голова болит…

— Я про других и говорю, пустая ты башка! — вызверился на него капитан. — Про себя говорю! Тебе-то что, а у меня матрос умер. Время к отплытию, а я не знаю, сколько ещё в порту проторчу!

— Такой ценный матрос? — удивился я. — Без него не отплыть?

И разлил остатки саке по чашечкам.

Эту лапшичную присмотрел Широно. Вы будете смеяться, но хозяина звали Ючи, и даже дядюшка Ючи, как в Акаяме. И лапша здесь была отличная, только по большей части со свининой, чего в Акаяме днём с огнём не сыщешь.

Когда корабль, на котором мы прибыли на Окинаву, вновь и вновь приходил в порт Нисимура, — с товаром или пустой, готовый к загрузке — Широно с капитаном встречались в лапшичной дядюшки Ючи-второго за чашкой саке, как закадычные Друзья.

Время от времени я составлял им компанию.

— Дерьмо-матрос, — капитан уныло махнул рукой.

— Я бы и плюнул, да не могу. Вернусь в Кагосиму, с меня отчёт спросят.

И в три глотка выхлебал жирный бульон, оставшийся после того, как лапша была съедена. В бороде капитана застряли лохмотья водорослей и зелёного лука.

— Отчёт?

— За каждого нашего, умершего на Окинаве, надо отчитаться. Лучше, конечно, привезти тело и предъявить чиновнику по торговле. Да как его довезёшь, по такой жарище? Завоняет мне весь корабль…

Капитан залпом допил саке.

— Соли закупи, придурок, — предложил Широно. — Княжеского сына в соли хранили. Подпортился сильно, врать не стану, но для опознания сошло.

— Сам придурок! — огрызнулся капитан. — На соль деньги нужны. Я свои выкладывать не стану, а казённых — не положено. Разве что сунуть в бочку с морской водой? Сказать по правде, если мне в дзайбан-бугё не выпишут бумагу о смерти, так повезу, куда я денусь?

Сегодня капитан разоделся, как на праздник. Длинное, ниже колен, верхнее кимоно — темно-синее в светлую полоску; из-под него видны края нижнего кимоно цвета сухого песка. Штаны широкие, с завязками на щиколотках, — не самурайские хакама, но что-то похожее. И даже платок на голове завязан так, что смахивает на чиновничью шапку не пойми какого ранга.

Я всё ломал голову, с чего бы такая красота. Теперь понял — он за смертной грамотой собрался, в управу, вот и вырядился. Небось, и взятка позвякивает в рукаве: столбик монет, завёрнутый в бумагу. А что пьяный придёт, так это правильно — увидели бы трезвого, заподозрили бы неладное. Без взятки долго тянуть будут.

— Убили матроса? — спросил я. — Фуккацу?

И с опозданием понял, какую глупость я только что ляпнул. Служебный интерес, как чрезмерно горячий наездник, вскочил на мой язык и погнал галопом по бездорожью. Случись фуккацу, капитан собрался бы не просто в дзайбан-бугё, а ко мне лично, за грамотой, и не в лапшичную, а в управу.

Широно провёл бы допрос, всё чин чином…

— Животом он маялся, — капитан сделал вид, что не заметил моей оплошности. — Два дня кровавый понос, и всё, отмучился. Я боялся, что команда заразу подхватит. Хвала милосердной Каннон, обошлось…

— Хорошо, что обошлось, — глубокомысленно заметил я.

Два месяца, представляете? Два месяца, нет, даже больше двух месяцев прошло с того фуккацу, какое подарило мне слугу Фудзи, и всё это время я маялся бездельем. Лето близилось к концу, мы пережили один тайфун, подкравшийся с востока от острова Минамидайто, — шторм, ливень и ураганный ветер, после чего я по достоинству оценил каменные дома и черепичные крыши, и даже известняковые стенки, затрудняющие въезд в ворота, стали казаться мне чуть ли не родными! — а так, кроме тайфуна, и вспомнить нечего. Ран зачастила в город за покупками, скрашивая скуку поездками в паланкине, Широно через день таскался в игорные дома, — играл по маленькой, заранее предупреждая бросальщика костей, что пришёл не за деньгами, а за удовольствием! — а я дошёл до того, что сидел сиднем рядом с архивариусом Мияги, когда он зачитывал юному Хисатаке уложения и сведения из дел минувших дней, и слушал с таким вниманием, словно опять стал младшим дознавателем. Позор!

Только скучать одному в кабинете было ещё тоскливее.

— С другой стороны, — заметил капитан вдвое глубокомысленней, чем тогда, когда он говорил о смерти, — побег ещё хуже. Это уже не просто головная боль, но ещё и шишка в заднице. Кровью просрёшься, пока разберёшься.

— Побег? — удивился я.

— Какой ещё побег? — подхватил Широно. — Откуда?

Ход мыслей капитана был для нас загадкой.

— Умер — ладно, — пояснил капитан,