Луна в тумане - Генри Лайон Олди

— Былая? — в голосе Исибы-старшего прозвучала угроза, вполне понятная мне. — Нет, былой не надо. Отныне никаких весёлых кварталов и буйных собутыльников. Ночные прогулки тоже закончились. В противном случае мне придётся задуматься о том, чтобы сделать наследником младшего сына.

Я отпил чаю, делая вид, что не интересуюсь сложными семейными отношениями в клане Исиба.

Чай и сладости нам принесли сразу, в лаковой коробке на три ящичка, с рельефным золотым рисунком, изображавшим побеги бамбука, сосну и цветущую сливу. Вместе с коробкой принесли чайник и чашки, и всё это водрузили на низкий столик, с виду такой простой и незамысловатый, что уж не знаю, хватило бы на него трети моего годового жалования, или пришлось бы добавить.

— Всё это замечательно, — сказал я. — То есть я имел в виду, что всё это ужасно. Я только не услышал ни единого слова, какое бы подтверждало, что это дело имеет хоть малейшее отношение к фуккацу, а значит, к нашей службе. Боюсь, по возвращении в управу мне придётся написать отчёт о ложном заявлении.

— Попрыгунчик, — Исиба-старший повернулся к сыну. — Ты забыл рассказать дознавателю о том, что кричал попрыгунчик, когда они уходили. И о том, как он кричал, ты тоже не рассказал.

Исиба-младший задрожал.

— Я не забыл, — признался он. — Мне страшно говорить об этом.

— И всё же мы ждём, — отец был непреклонен.

— Когда они оставили меня в покое, — Исиба-младший сделал глоток из своей чашки. Вместо чая там был коричный отвар, — прыгун закричал: «Освободи меня!» Или «Отпусти меня!», я уже точно не помню.

Я пожал плечами:

— Освободи меня? Отпусти? По-прежнему не усматриваю ничего, связанного с фуккацу.

— Он кричал многими голосами, — выдохнул Исиба-младший. Руки его тряслись, как у глубокого старика. — Мужскими и женскими. Пять или шесть голосов, точно не скажу.

— Последовательно? Сначала крик одним голосом, затем другим, третьим?

— Нет. Каждый крик звучал как бы хором. Ну, словно сразу пять-шесть человек требуют их отпустить.

— Этот хор, — вмешался Исиба-старший. — Когда я узнал про него, я решил, что дело имеет прямое отношение к фуккацу. Вы думаете иначе?

— Иначе, — отрезал я. — Я думаю, что вся эта история вполне могла быть плодом пьяного воображения. Или чрезмерно хитрой попыткой дать публичное объяснение новой финансовой политики вашего торгового дома. Несчастных любят, несчастных прощают, а если беда ещё и попахивает присутствием злых духов…

Я замолчал. Сказанное мной было откровенной глупостью — прощают несчастных или нет, но кто захочет иметь дело с торговым домом, на который ополчились злые духи?

— Вот-вот, — Исиба-старший читал мои мысли. Очки его, водружённые на нос, саркастически поблёскивали. — Будем считать, что вы ничего не говорили. Тем более что торговый дом Ито, наш главный конкурент, также изменил цены и перешёл на казённый стандарт мешков. Полагаете, мы в сговоре? Спим и видим, как наши клиенты бегом бегут от нас в дом Суга?

«Я отправил жалование на склады Суга, — вспомнил я слова секретаря Окады. — Считайте, на этот раз нам повезло…» Финансовая политика Суга осталась прежней. И что? Предположить, что Суга травит конкурентов мёртвым попрыгунчиком под управлением безликого, вынуждая изменить цены, — нет, моё воображение не справлялось с такой безумной картиной.

— Ито приходили к вам, — не унимался Исиба-старший, — с заявлением о нападении?

— Нет. На их месте — и на вашем, кстати, — я бы явился с заявлением скорее в полицию, нежели в службу Карпа-и-Дракона. Или вообще не делал бы никаких заявлений.

Глава дома невесело улыбнулся:

— Я ходил в полицию. Беседовал с ёрики Комацу.

— Достойный человек, — согласился я. — Опытный.

— Он не принял моего заявления.

— Как он это объяснил?

— Сказал, что вся эта история, на его взгляд, плод пьяного воображения. Или чрезмерно хитрая попытка дать публичное объяснение новой финансовой политики нашего торгового дома.

Кровь бросилась мне в лицо.

— Вы обратились в полицию, — я чувствовал, как во мне бурлят стыд и гнев, и ничего не мог с этим поделать. — Вы обратились к нам. Ваш сын дал показания, что ему угрожали. Безликий предупредил его, что если он или вы станете чрезмерно болтливыми, попрыгунчик придёт за ним снова. Тем не менее вы развязали язык, и сына заставили дать показания, хоть он и не хотел этого. Ведь не хотел, да?

— Не хотел, — охотно согласился Исиба-младший. — Отец принудил.

Я протянул руку обвиняющим жестом:

— Вы совсем не дорожите сыном? Или вы сами не верите в эту угрозу, во всю эту историю, и поэтому ничего не боитесь?

Исиба-старший встал.

— Я дорожу сыном, — сухо произнёс он. — Каким бы ни был мой сын, я им очень дорожу. И я верю в эту историю. При всём этом ни одна сволочь, живая или мёртвая, плотская или призрачная, не будет диктовать мне, Кею Исибе, какие цены назначать и каких стандартов придерживаться.

Он взмахнул очками, словно кинжалом:

— Я пошёл на поводу у безликого с попрыгунчиком. Но не ради сына, нет! Я сделал это, чтобы они, кем бы они ни были, не сомневались в моей покорности. Вряд ли эти мерзавцы следят за мной после того, как убедились в уступках, на которые я пошёл. А теперь я сделаю всё, чтобы отыскать их и воздать по заслугам. И вы, господин дознаватель, поможете мне в этом.

— А если нет? — спросил я.

— Если нет, мне поможет кто-нибудь другой, — с твёрдостью, поразившей меня, ответил глава дома. — Если же помощников не найдётся, я буду искать сам. Торговцы, господин дознаватель, не уступят самураям, если дело дошло до мести.

Весенняя Акаяма всегда напоминала мне бурный поток, когда он вырвется наконец из-под оков льда и радостно понесётся к морю, вскипая бурунами на перекатах, взлетая к небу радужными брызгами и увлекая за собой всё, что попадётся на пути. В дельте такой поток разбивается на множество рукавов, разделённых островами и отмелями.

Каждая улица, каждый переулок — бурлящий «рукав», отделённый домами от шумных братьев и сестёр. Зимняя стужа закончилась,