Меч света - ГоЛеон

– Меня зовут Серый, – сказал я, подходя ближе. – Это Линель, Гёте и Донис. Мы издалека. Хотели бы остановиться где‐нибудь на ночь, поесть вкусно… Может, посоветуете приличный трактир?

– Да, конечно! – подскочил второй страж, заметно веселее. – Готов даже показать!

Он уже готов был оставить пост и отправиться с нами пить и веселиться до утра. Но тут твердая рука его более рассудительного напарника усадила его обратно.

– Если кто узнает, что ты пост оставил, с нас шкуру потом спустят.

– Да ладно тебе! В первый раз, что ли? Поворчат пару дней и забудут, – все еще сопротивлялся тот, но все же плюхнулся обратно, потянувшись за кружкой.

– Я Бьерд, – представился старший сухо, но с уважением. – А это мой младший брат Бьернальд. Хоть и балагур, но воин отменный. В центре города есть трактир. Там же и комнаты сдаются. Место проверенное.

– Спасибо, – сказал Гёте, и мы всей компанией двинулись дальше, в глубь Скарнхэйма.

Когда мы уже почти отошли, сзади раздался голос Бьернальда – уже невеселый и с оттенком металла:

– Только вы ведите себя хорошо. Не хотелось бы, чтобы гостеприимные северяне снова превратились в дикарей, какими нас считает весь остальной мир.

Сказал, даже не повернув головы.

Скарнхэйм дышал жизнью. Здесь не было помпезности Эгрона с его позолоченными шпилями и бархатными приемными; не чувствовалось и мрачного великолепия демонического города, где каждая тень могла оказаться живой. Но был ритм, тот самый, что проникает под кожу, заставляя сердце биться ему в такт: стук топора – не боевого, а плотницкого, уверенного и размеренного; звон кузнечного молота – будто сердцебиение города. Дым из печей стелился по улицам ароматами мяса, хлеба и резкого елового духа, от которых сразу хотелось есть.

Мальчишки, босоногие, но с ножами за поясом, гоняли между лавками деревянный мяч, визжа и подбадривая друг друга. Девчонки стояли рядом – с косами, перекинутыми вперед через плечо, с луками наперевес и со смехом, от которого таял лед.

Женщины здесь не скрывались по домам. На их плечах – охота, защита, воспитание. Копья за спиной – не украшение, а продолжение руки. Они шли по улицам с корзинами, в которых могли лежать как ягоды, так и наконечники для стрел. Их не нужно было защищать – они сами были щитом.

Старики – не согнутые временем тени, а крепкие, хоть и поседевшие, фигуры. Кто‐то точил меч на камне, кто‐то ругался с соседом о новых укреплениях, кто‐то учил подростков правильно держать топор. У каждого свое дело.

Дома́ – из мощного дерева, с глубокими крышами, защищающими от снегов. Резьба на косяках – не просто для красоты, но и как оберег. Почти у каждого порога – чаша с солью, знак доверия и приглашения для путника, если он с добром.

Вместо флагов – трофеи: оленьи рога, клыки медведей, иногда – сломанные клинки. Символы побед и памяти.

Город был живым организмом, в котором не было лишних. Даже пес, пробегающий по улице, знал, куда бежит и зачем. А каждый житель, вставая по утрам, знал, зачем проснулся.

Это был Скарнхэйм. Город, где все – на своих местах. Где не прячутся за стенами, а встречают угрозу в лицо. Где даже тишина – как натянутая тетива.

И, проходя по его улицам, я чувствовал не тревогу – уважение. Перед силой. Цельностью. Правдой. И пусть этот город не сиял мрамором и не пел гимнов, он был как хороший клинок: простой, прочный и смертоносно красивый.

Так, незаметно, увлеченные особенностями местного быта, мы дошли до трактира.

«Берлога» – гласила выцветшая, но добротно вырезанная вывеска с медвежьей пастью, открытой в молчаливом рыке. Я прочитал название вслух и первым вошел внутрь.

Внутри было пусто, и это не удивило. Судя по увиденному на улицах, здесь никто не сидит праздно. Северяне, похоже, не из тех, кто коротает дни за кружкой, – у каждого свое дело.

Мы подошли к барной стойке. За ней стоял мужчина лет сорока, с квадратной челюстью и холодным взглядом. Он нас заметил, конечно, но особого интереса не проявил, лишь лениво потер полотенцем деревянную кружку.

– Здравствуйте, нам бы четыре комнаты на несколько дней, – сказал я, не теряя вежливости.

– И вам не хворать, – ответил он, чуть кивнув. – Комнат свободных только две.

Сказано было без эмоций. Хочешь – бери, не хочешь – дверь сзади. Никаких лишних слов.

– Берем, – не стал я размышлять. Важно иметь свой угол. Хоть и съемный.

Я положил на стойку два золотых. Не ради показухи – просто местных цен не знаю, да и жалеть пока нечего. Все, что у нас есть, получено в бою, найдено в глубинах, выбито у врага. Броня, оружие, свитки, даже редкие артефакты, – ни за что мы не заплатили и медяка. У нас мешок золота, но девать его пока особо некуда.

Бармен, не говоря ни слова, взял только один.

– Этого хватит на три дня. Плюс еда и выпивка сколько потребуется.

Он посмотрел мне в глаза с северной прямотой, что не терпит лести и игры́.

– Вигмар меня зовут, – добавил он после короткой паузы. – Если что понадобится, спрашивай. Только по делу.

В ответ я представил своих спутников и назвал свое имя. Вигмар выложил на стойку два ключа, будто отдавал не жилье, а четко рассчитанный пай. После этого он снова потерял к нам интерес, лишь кивнул в сторону лестницы, обозначая направление. Ни словом больше не обмолвился.

Мы не стали задерживаться.

Один ключ я отдал Линель, второй оставил себе. Решили, что мы втроем уж как‐нибудь уместимся. Я даже готов был спать по очереди или вовсе не ложиться – было бы укрытие и дверь с замком. Но, как оказалось, все обошлось куда лучше.

Комната, что нам досталась, была удивительно просторной. У стен стояли две массивные кровати.

Мы еще не успели перекинуться парой слов, как дверь снова отворилась и в проеме появился здоровяк, явно родственник Вигмара: та же челюсть, та же молчаливая уверенность в каждом движении.

Он, не говоря ни слова, забрал одну кровать и буквально через пять минут вернулся с двухъярусной. Она встала на место прежней, и теперь спальных мест стало три.

Как Вигмар узнал, что мы так распределимся? Угадал? Или просто давно читает людей как карты?

Мы договорились: бросим вещи, немного отдышимся – и двинем в город, искать информацию о ездовых орлах.

Линель была уверена, что помогут охотники, мол, именно они знают местность как свои пять пальцев. Гёте предлагал обратиться к местным картографам, и его идея тоже имела смысл: если где‐то и зафиксированы