Разрушитель - Мария Токарева

– Иного пути нет. Назови свой грех, – повторила она, не останавливаясь и не ускоряя шага.

Он смотрел на нее, и в сердце его вдруг прорезалось чувство, чуждое Разрушителю, – надежда. То, за что боролись суры Бенаама, то, ради чего Митрий не побоялся похитить божественную силу. Надежда на избавление.

– Эленор, я мог бы сделать тебя королевой сотни миров! – почти с мольбой воскликнул Разрушитель. – Теперь для нас не будет никаких запретов! Мы сможем все!

Он мог получить ее, принудить, заставить быть его темной королевой. Но королевой чего? Королевой ничего. Он ведь вел Вселенную к уничтожению. Не верховный программист, а лишь чья-то функция, программа. Возможно, опасный вирус.

– Нельзя снять только одно проклятье и думать, что все закончилось, – вздохнула без тени упрека Эленор, приближаясь вплотную к трону, поднимаясь по ступеням из белых линий, ткущихся перед ней. – Ты все понимаешь. Назови.

И он сломался. Великий Разрушитель Вселенной, верховный программист реальности, сжался на своем троне, как испуганный ребенок. Все его могущество, вся ярость испарились, оставив лишь незащищенную душу.

– Я… Мой грех – зависть. Слышите! Зависть! Я завидовал всем вокруг! – Он закричал, признаваясь всем собравшимся монстрам в своей главной слабости, обращаясь ко всей Вселенной, к каждому атому, который он хотел уничтожить. – Я просто завидовал тем, кто мог жить обычной человеческой жизнью. Завидовал тем, кто не видел будущего. Не пропускал через себя боль сотен живых существ. Я завидовал всем из-за их беззаботного существования в неведении. Поэтому… поэтому стал Разрушителем! Мой грех – зависть!

И в тот миг, когда это признание, эта горькая уродливая правда сорвалась с его губ, пространство содрогнулось. Не от его силы, а от некоего высшего закона. Явился клинок. Не металлический, не магический. Он был соткан из самого света, прощения и искупления, закаленный жертвой старого даймё, – Меч, Разящий Неправого. Он парил в воздухе, и его лезвие было направлено в самое сердце Разрушителя, которого настигло последнее видение: не картины будущего, а призраки прошлого. Тени.

Его мучили бестелесные образы давно умерших людей – непонятно откуда нахлынувшая волна воспоминаний. И вот теперь все те, кого он убил, стояли перед ним и смотрели на него. Он оказался беспомощен перед их взглядами, полными покоя и тем самым выражающими неизъяснимый укор, будто говорящий: «Вот, теперь и ты присоединился к нам».

Он смотрел на них, на Эленор, на клинок – он оказался абсолютно беспомощен перед лицом страшной правды.

«Они хотели, чтобы я пожертвовал собой ради всех! Ради всех миров! В этом была моя сила, мое предназначение, – вдруг понял Разрушитель, Сумеречный Эльф. – Но я не смог. И теперь добровольно принимаю эту муку, спасаю от себя сотни миров… ради нее. Ради Эленор!»

Клинок вскинулся и пронзил его сердце, разрывая оковы тьмы. И Разрушитель умирал. Не как бог, не как чудовище. Он умирал как человек, наконец-то понявший, кто он есть. И в этом была его первая и последняя победа над тьмой.

Где-то в лабиринтах междумирья…

Он… умер. Клинок пронзил его грудь. А Эленор смотрела, зная, что и для нее дальнейшая жизнь невозможна. Вероятно, она выполнила свой долг хранителя Алмаза. Казалось, мироздание создало ее для единственной фразы: «Признай свой грех». И эта фраза, слетевшая с ее бескровных уст, сработала.

А теперь Эленор опутали белые линии, укрывая незримым коконом. Много линий, точно сотни перьев, сотни идей, увлекающих сквозь туннели вечности. И каждое перо – парящая идея. И каждый шаг – кинжал в стопу. Она шла, осыпанная мерцанием, точно светом убитых звезд. Перья-линии, звездная пыль прекрасных идей. Идеи парили… Идеям иначе нельзя – иначе они умирают.

Идеи вели тропой дождя. Белые линии меркли, теряя цвет, превращаясь в серый саван для мертвых стрекоз. Саван безымянного и проклятого. Унесенного сквозь линии в иные миры. И она шла теперь за ним. Потому что не могла не идти.

Она видела вокруг сотни мерцающих линий – и больше ничего. Возможно, вся Вселенная уже погибла, рассыпалась от последнего движения его танца. Возможно, все завершалось и начиналось в точке сочленениях всех миров и вероятностей. И среди этого безмолвия шла она, почти потерявшая свою память и имя, словно кто-то хотел стереть ее, сделать чистым листом для нового начала. Но она цеплялась за свою выжженную память, упрямо сжимая кулаки: «Эльф! Сумеречный Эльф! Я убила его, я заставила признать его свой грех. Значит, мне и возвращать, значит, мне и искуплять. Вину без вины».

Вина текла вином по лицу. Вино – кровь, вино – память виноградин о несбыточном лете. Текла вина сотнями серых линий. Линии скорби, линии… просто вода. Дождь. Вокруг в неизвестном пространстве шелестом листвы шел дождь.

Она любила смотреть на дождь, слушать, как он ударяется о стекла. Она любила ливень, сильный дождь с градом, грозой. Такой дождь, чтобы деревья метались под порывами ветра, чтобы сверкали молнии и оглушающе гремел гром. Тогда казалось, что в мире ничего не остается – только порывы ветра, переносящие водопады небесной влаги, только дождь… И мир казался ярким и настоящим. Мир противостоял сам себе, он жил и сопротивлялся буре.

А здесь было тихо. Лишь доносился откуда-то слабый плеск воды, такой незаметный и неотчетливый. Она любила дождь… Собственно, кто она? Она совсем не помнила. Ничего.

Она приоткрыла глаза. Оказалось, она лежала в позе эмбриона, словно заново рожденная. Вот только где?

Вокруг сводом собора поскрипывала кора, а она точно оказалась внутри дерева. Она не помнила ни своего имени, ни прошлого. Только отпечаток пережитой боли и еще невероятное стремление к кому-то, как будто оторвали, вырвали с корнем, бросили посреди пустыни в одиночестве. Но она не могла вспомнить, к кому же она так бессловесно и безотчетно стремится, кого так не хватало в этот смутный миг пробуждения.

– Где ты? – прошептала она, хоть казалось, что это крик. Она не могла сказать, что происходит, кого она зовет. Но звала…

Она приподнялась, дотрагиваясь до лица. Она не помнила этих черт… Схватилась руками за виски, помотала головой – нет, ни единого вспоминания.

– Я умерла? – спросила она тишину внутри дерева, но никто не ответил. А тело ощущалось почти прозрачным, точно с каждым вздохом с губ могла сорваться невзначай хрупкая хризантема-душа. И казалось, что эту душу можно увидеть в полупрозрачной грудной клетке. Казалось, душа расплескалась там бездонным светом и вот-вот готова покинуть свой острог.

Душа щекотала мягкими крыльями, от ее предельного ощущения становилось даже немного больно. Душа хотела покинуть тело? Или же душа звала кого-то?

Она, безымянная, вздрогнула: холод накрыл ее прозрачные плечи. Она почти ничего не видела, но попыталась встать… И это удалось даже слишком легко.