Дмитрий Морозов - Дваждырожденные
"…Крепкий на месте крепкого камня, кто достиг потока вселенского закона! Кто, струясь вперед, распространяет свет!"
Священной мантре вторили горячие удары крови, заглушая все звуки внешнего мира. Враги по-прежнему были немыми черными кляксами. А потом новый поток прорвался сквозь пелену моей сосредоточенности. Звук конских копыт, крики, звон оружия. Что-то происходило за пределами круга схватки. Вдруг один из нападавших рухнул на землю, открыв моему взору всадников в блестящих доспехах Панчалы. В голубом небе трепетало знамя Накулы с золотой пчелой. Тени врагов исчезли. Я вновь ощутил границы своего тела, полного усталостью и болью. Повернувшись на дрожащих ногах к Дате, я с блаженным чувством безразличия ко всему рухнул лицом в горячую пыль дороги.
Я открыл глаза с ощущением, что все наши злоключения на равнине Ганги было плодом больного воображения. Надо мной склонялись лица Митры и Накулы, а вокруг звучали радостные голоса пан-чалийцев. Впрочем, разглядев неподвижные тела на дороге, я понял, что схватка все-таки была, как и дивное чувство освобождения от страха.
Что с Латой? — спросил я Митру.
Ей уже лучше, — ответил мой друг, — впрочем, телесных повреждений у нее меньше, чем у тебя.
Тогда я почувствовал боль от ссадин на коленях и подбородке. На бедре зудела рана, оставленная копьем. Но ее уже обработали лекарственными травами, и особых тревог она мне не доставляла.
Накула сочувственно смотрел мне в глаза.
Удержаться в седле сможешь? — спросил он вместо приветствия. Я кивнул. — Тогда на коней и галопом отсюда! Мне дали запасного коня, а Лату Накула поднял на седло впереди себя. Мы двинулись в путь.
Поистине, боги вовремя послали вас на эту дорогу, — сказал я Митре, стараясь не прикусить язык от тряской рыси боевого коня.
— Боги? — мой друг устало покачал головой. — Для сотворения этого чуда я принес в жертву все силы своего тела и огонь сердца.
Что ж, его облик свидетельствовал в пользу этих слов. Щеки Митры ввалились, обозначив жеские скулы, а упрямо сжатые губы больше не могли служить пристанищем легкомысленной улыбки. Лишь глаза поблескивали остро, насмешливо, словно говоря: "Там внутри я тот же, что и раньше".
— Я глубоко признателен тебе…—начал я, еще не ощутив состояния друга, и, потому, не зная какой тон выбрать.
Митра скривился и прервал с нарочитой резкостью:
— Все равно апсару надо было спасать любой ценой. И речь шла не столько о ее бренном теле, сколько о послании Высоких полей, которое она могла хранить в своем сердце. Ты очень предус мотрительно увязался за ней, а то еще не извест но, стали бы мы тратить усилия на одинокого во ина, который, впрочем, и сам мог добрести куда следует… Я так думаю, что все нападение и было предпринято для того, чтобы похитить Лату. На совете цари решили спасать вас, не тратя время на возвращение в Кампилью. Арджуна приказал разжечь три огромных костра на просторной по ляне. Потом он, Накула и — представляешь честь — я скинули военные доспехи и облачились в ле опардовые шкуры. Мы сели меж пылающих кост ров, нагнетая сердцами брахму. Арджуна с Наку– лой сами стали подобны бурно-пламенным огням. Я чувствовал, как их сила каскадами нисходит в мое сердце, вырываясь оттуда тонким, как нить веретена, лучом зова. Мы искали тебя. Тогда я впервые воспринял мир как бесконечную паучью сеть. Нити-лучи проходят сквозь все живые суще ства, соединяя нас, как вода океана соединяет всех в нем живущих. В мире тонких сил нет ни "дале ко" ни "близко". Мир и вправду един. (Эту часть речи Митра произнес с полной серьезностью, я бы даже сказал, с благоговейным удивлением пе ред собственными внезапно открывшимися воз можностями). Самому себе я представился тогда огромным муравьем, ощупывающим каждый кло чок бескрайнего леса тонкими золотыми усиками. Арджуна прозрел направление твоего пути. Мы потушили огни, спустились в долины и раздобы ли достаточное количество свежих коней, отрядив Накулу с большей частью оставшихся в живых телохранителей на твои поиски. Я, разумеется, по ехал с этим отрядом. Теперь мне уже не требова лись зажженные костры, чтобы почувствовать, пыль каких дорог топчут твои ноги. Особенно по мог мне твой призыв к Митре, хотя я и понимал, что относился он к небесному воителю, а не к моей скромной особе. — закончил Митра, возвращая на лицо беспечную улыбку молодости.
— Значит, ты научился пользоваться своей подвижнической силой. — заметил я. — Вот только когда ты успел ее накопить? Необходимое для этого воздержание, насколько я помню, никогда не входило в разряд твоих добродетелей.
— Накопил за тот месяц, что метался в поис ках тебя. Но можешь не чувствовать себя обязан ным. Я это сделал в своих корыстных интересах. Когда вы затерялись в горах, мне показалось, что от меня оторвали половину моего собственного существа.
Митра сказал это серьезным тоном, не поворачивая головы. Ему было легче говорить высокие слова, обращаясь к пыльной гриве своего коня.
Когда два твоих проводника нашли нас и сказали, что ты ушел по следам Латы, я вдруг понял, что у нас нет отдельной друг от друга кармы. В моих краях дружба считалась нерушимой, если двое сделали семь ритуальных шагов в одном направлении. А сколько мы с тобой вместе прошагали… И после всего этого ты посмел уйти за Ла-той один, — вдруг сказал Митра с неподдельной обидой в голосе.
Твой долг был следовать за Арджуной, — ответил я, — к тому же я не знал, что вообще случилось в заповедной долине.
Митра гордо выпрямился в седле и выплюнул пыль, набившуюся ему в рот. Он готовился к рассказу о своих подвигах.
— На нас напали на второй день после того, как ты, Муни, ушел в дозор. Арджуна все не воз вращался, очевидно, пытаясь найти земные тро пы к твердыне небожителей. И вот ночью Лата поднимает тревогу. Она сказала, что получила весть о некой невидимой опасности, окружающей лагерь. Накула едва успел облачиться в доспехи и собрать воинов, как из леса выскочила толпа страшных полудиких людей. Мы успели увидеть только то, что они одеты в звериные шкуры и во оружены. Пока они лезли вверх по склону к де ревне, мы выстроились в линию и вскинули луки. Под нашими стрелами нападающие таяли, как снег на склонах горы под разящими лучами солнца. Но из леса появлялись все новые дикари и, не ведая страха, бросались на нас. Сумрак ночи мешал нам целиться и вскоре пришлось взяться за мечи.
Когда я увидел вблизи первого из дикарей, то на мгновение опешил. В одной набедренной повязке из шкуры антилопы, но разрисованный с головы до ног яркими красками, он орал что-то на своем зверином языке, корчил рожи и все пытался достать меня топором. Я насадил его на меч, поверг на землю, а он под ногами у меня корчится и все пытается зубами вцепиться. Нагиба-юся его оружие рассмотреть, а топор-то каменный. И наконечники копий у них были из кремня. Увы, владели они этим оружием отменно.