Ольга Ларионова - Чакра Кентавра (трилогия)

Ее покоробило от этих трезвых расчетов над пылающей могилой ее Оцмара… И Сэнни.

— А сейчас ты захочешь вернуться в свой летающий дом, — неожиданно проговорил он, направляясь к носилкам.

Она оторопела от его проницательности, потому что эта мысль еще только–только затепливалась в ее мозгу. А он достал нож — успел‑таки подобрать тогда, в покоях Оцмара! — и, прошептав над лезвием какое‑то заклинание, взрезал обшивку непроницаемой па вид кабинки. Вытащил скомканное платье. Таира поежилась — только сейчас она ощутила пронизывающий ветер.

— Соблаговоли надеть, повелительница. Тебе помочь?

— Нет уж. Сама.

Он пошел по склону, внимательно приглядываясь к изуродованным телам. Наконец нашел то, что искал, и принялся стаскивать с трупа сапоги.

— Ты что, с ума сошел? Оставь сейчас же!

— До вершины еще далеко, госпожа.

Ненависть пополам с подозрительностью, чуть приглушаемая его трезвыми рассуждениями, вспыхивала по любому мало–мальски пригодному поводу.

— До вершины? Где спрятано голубое золото, да?

Он снова посмотрел на нее с тем бесконечным равнодушием, какого и в помине не было, когда он в первый раз появился вместе с Оцмаром. Потом принялся спокойно, словно и не было трех шагов до обрыва, под которым горел целый город, кромсать на длинные полосы свой плащ.

— Позволь твою ногу, госпожа. — Он опустился на колено и принялся деловито обматывать ее ступни плотной материей; делал он это так бесстрастно, что она невольно подчинилась. — На вершине не только голубое золото. Там Гротун.

Она почему‑то подумала, что так называться может только какой‑нибудь легендарный рыцарский меч.

— Оружие?..

— Мой корабль. В народе его называют Громобоем, а Полуденный Князь окрестил его Тунцом. — Она отметила про себя: он как‑то совершенно естественно произнес: “Мой корабль”. — Идем, госпожа моя. Твой летающий дом не мог оставаться в пламени, и нам предстоит искать его новое пристанище.

При упоминании о “летающем доме” у нее прямо‑таки все заныло внутри — только бы добраться, как до спасительной норы, до этого девятикупольного убежища, укрыться за дымчатой полупрозрачностью его теплых стен, забиться в какой‑нибудь закуток между бесчисленными коробками, ящиками и сундучками, уткнуться в шелковистую шкуру неземного зверя — и забыть, хотя бы на минуточку забыть обо всех этих кошмарах…

Но ее окружал только гул пожарища, и смрад, и задымленное небо… И две птицы, стремительно мчащиеся к ней сквозь пепельную пелену.

Первая птица резко взмыла вверх и исчезла. Вторая приближалась.

— Гуен! — крикнула девушка, не веря своим глазам. — Гуен, сюда! — Громадная, когда‑то белоснежная птица легла на одно крыло и описала над ними задумчивый круг. — Гуен, не бросай меня!

Сова косила страшным немигающими глазом, не решаясь спуститься. Таира вдруг поняла, что отпугивает ее питомицу — блеск самоцветов на ее платье.

— Кадьян, — начала она, — сбрось с носилок…

И в этот миг словно беззвучный взрыв отбросил от нее тихрианина. Полыхнул металлический отблеск далекого пламени, и в полушаге от девушки возникла высокая фигура в закопченном полу скафандре. Кадьян, упавший на четвереньки, выхватил нож и сжался, как пружина, готовясь броситься на защиту своей новой владычицы.

— Девочка, ты в порядке? — Щиток забрала откинулся, и суровое лицо Эрма блеснуло улыбкой облегчения. Я знал, что твоя птица разыщет вас. Принцесса здесь? Невредима?

Таира бросилась к нему и уткнулась в скрипучую ткань джасперянской одежды.

— Поздно, поздно, поздно… — повторяла она, захлебываясь слезами. — Берестяной колодец… Ее в жертву принесли–и-и…

Он схватил ее за плечи так, что жемчуг и камешки посыпались им под ноги:

— Этого не может быть! Почему она не исчезла?

— Ее связали…

Он закусил губы так, что их не стало видно. Продолжая держать девушку на весу — ноги ее не доставали до земли, — он приблизился к обрыву и заглянул вниз:

— Где этот колодец?

— Где‑то там… Вон, этот с челочкой, он знает.

Эрм круто обернулся — на склоне ничего, кроме останков несчастных носильщиков, не было. Несколько травяных бугорков. Не шарить же под каждым!

— Его рук дело? — мрачно проговорил Эрм, указывая на трупы.

Она затрясла головой, не желая сейчас вдаваться в подробности и без того загадочного побоища.

— Где наш корабль? — пролепетала она. — Я домой хочу!

— Вон за той башней. — Он кивнул на черное облако, за которым едва–едва угадывались контуры ступенчатого зиккурата.

Он слегка прижал ее к себе, а потом вдруг с силой отбросил, так, что она не успела даже вскрикнуть, а только зажмурилась. И тут же ступни ее, обмотанные кусками Кадьянова плаща, несильно ударились о гладкий пол.

Командорский шатер. Она дома.

Не веря своим глазам — ее впервые вот так, без предупреждения, взяли и швырнули через ничто. Она оглянулась и вдруг заметила узелок с собственной одеждой, которую она сняла в княжеских покоях. Она вспомнила свой легкий, воздушный бег, когда босые ступни едва касались пола, и усталая Сэнни улыбалась ей с предательского кресла, которое через несколько минут захлестнуло ее своим ожившим узором, и Оцмар, наверное, уже смотрел тогда на нее, розовую как фламинго…

Узелок с одеждой — вот и все, что уцелело от этой сказки.

И пустой девятиглавый дом.

Она присела на пол, чтобы размотать тряпки на ногах, и тут в овальном проеме, ведущем в одну из малых кают, увидела силуэты троих тихриан.

Они стояли, прижавшись лбами к прозрачной стенке корабля, и глядели на дальнее пожарище — наверное, окаменев от ужаса. Просто счастье, что им не довелось добывать на том обрыве, на котором она сама стояла минуту назад!

Совсем недавно они были счастливы — отец и сын, обретшие друг друга, отставной шаман, пригретый какими‑то залетными кудесниками из чужедальних земель… Теперь они глядели, как горит их Пятилучье, самый прекрасный город на Тихри. И, самое страшное, ничегошеньки не понимали — то ли это война, то ли поджог, то ли небесный огонь.

Неслышно ступая, она приблизилась к ним. Нужно было отыскать какие‑то слова, чтобы утешить их, но как это было сделать, если она сама была во всем виновата! Она оперлась руками о края проема, ведущего в малую каюту, и в этот миг услыхала зычный, как во время битвы, голос Рахихорда:

— Если это правда, то пусть она останется в этом пламени!

Девушка замерла на месте. Откуда они знали? И уже успели осудить… И тут на смену горечи пришел ужас. На корабле никого из своих, и она одна против этих троих туземцев, которые не простят ей ни своего князя, но своей столицы. Успеть бы юркнуть за все эти коробки…