Допуск - Гизум Герко
После ящика была тетрадь, и тетради причиталось кормление.
Кормление шестьдесят второе, записал я, и номер вывел с удовольствием, номера это единственная роскошь, которую тетрадь себе позволяет. Кормление шестьдесят второе: у денег появился адрес. Происхождение тары: банка из-под смазки, лично мытая, дважды. Происхождение денег: четыре сотых с маржи. Происхождение адреса: устанавливается. Дальше я задокументировал первую закладку, сумму, звук крышки, и уже закрывал запись, когда рука сама повела к нижнему полю страницы, туда, где у меня живёт вывод. Вывод просился старый, знакомый, он просился в тетрадь третий год с перерывами: руки надёжнее всего состава. Рука дотянула до половины первого слова и была остановлена.
Остановил я её вот на каком основании. После доли этот вывод больше не был чистым. Доля это первый мой заработок, где руки не главное: маржу пакета сделали руки, спору нет, но четыре сотых мне платили не за них, четыре сотых мне платили за то, что я свой, а свой это категория, к рукам отношения не имеющая, я видел это по Костылю, у которого руки тихие, а доля, подозреваю, была. Записывать вывод, под которым база поплыла, я не стал. Проверка на длинной базе продолжается, вывел я вместо него, и это была честная строка, она не подтверждала и не отменяла, она держала вопрос открытым, а открытый вопрос, как я уже имел случай заметить, самое обитаемое помещение моей биографии.
После обеда началось то, ради чего этот день и был выдан: личные ремонты.
Слух о том, что механик стоит у пирса без наряда, разошёлся по борту со скоростью птичьей почты, и к машинному потянулись. Первым пришёл Костыль, с нагревателем. Нагреватель для воды, каютный, старый, такой модели, что я сначала решил, что это макет из музея быта. Внутри он оказался чинен трижды, тремя разными школами: одна пайка была заводская, вторая грамотная флотская, третья такая, что я снял её целиком и похоронил в утиле без почестей. Нагреватель при этом жил, грел и был Костылю, судя по интонациям, дорог как член семьи.
— Он у меня честно краденый, — предупредил Костыль, вручая аппарат. — Ты с ним аккуратнее.
Я спросил, что означает «честно» в этой конструкции. Костыль объяснил с достоинством, что честно краденый это когда у того, кто сам украл, кража у вора очищает вещь, как переплавка, это все знают. Я не стал спорить с местной металлургией. Я поменял нагревательный элемент, переложил проводку, за которую прежнего мастера стоило бы лишить рук по локоть, и вернул аппарат владельцу. Костыль принял его двумя руками, как принимают из купели, и на лице у него на мгновение появилось то, что я за все месяцы видел, может, дважды: третье выражение. Не приценивающееся и не непроницаемое. Человеческое. Держалось оно недолго, Костыль сам его заметил и убрал, как убирают инструмент, которым не пользуются при свидетелях.
Пока я работал с нагревателем, Костыль сидел рядом на перевёрнутом ящике и развлекал меня, как он это понимал: рассказывал про предметы. У каждой вещи на этом борту, если верить Костылю, была биография не хуже человеческой, и он их знал все. Ветошь, которой я протирал руки, была, по его данным, с лайнера, где ей протирали медь в салоне первого класса, так что нынешняя её жизнь считалась ссылкой. Кружка, из которой он сам пил, досталась ему от человека, который уехал на два года, казённым, и кружка ждать не стала: у кружки, сказал Костыль, срок службы короче. Мой разводной ключ он опознал как «академическую школу, у вас там клеймят с перекосом влево, все знают». Клеймо на моём ключе действительно стояло с перекосом, я шесть лет не обращал внимания. На вопрос, откуда он всё это знает, Костыль ответил исчерпывающе: вещи, сказал он, надо любить, тогда они рассказывают. Я поймал себя на том, что спорить не могу. Методика у нас была одна. Разница была в том, что он потом продавал рассказчиков.
Вторым пришёл Керро, и Керро не пришёл, а заглянул, что по его пластике был поступок. Сказал, что у кресла в рубке скрип. Кресло я знал: скрип жил на третьем градусе наклона, ровно там, куда Керро откидывается на длинных перегонах. Я пошёл в рубку, разобрал механизм и нашёл причину не в кресле. Направляющая была погнута давным-давно и выправлена, тоже давным-давно, но выправлена под человека, который сидит чуть иначе, чем сидит Керро. Керро сидел со смещением на левую сторону, и я, поглядев на это смещение глазами механика, спросил не о кресле. Спросил, давно ли болит. Керро посмотрел на меня своим градусным кивком, помолчал и сказал: двенадцать лет. Пылевой фронт, тот самый, из застольной истории, где ошибка была четыре секунды. Про три лишние он тогда сказал, что до сих пор думает, где взял, а про то, что за четвёртую заплатил спиной, в истории не было. Я перегнул направляющую под его настоящую посадку, добавил упор, которого в конструкции не значилось, и смазал так, чтобы кресло молчало. Керро попробовал, откинулся на свой третий градус, и тишина, которая получилась, была из дорогих. Он не поблагодарил словами. Он кивнул на свой градус и остался сидеть, и это на его языке было предложение с восклицательным знаком.
Между Керро и вечером уместился ещё один ремонт, о котором никто не просил. Я проходил через камбуз, увидел стол, тот самый, предмет, а не