Голод - Алексей Юрьевич Елисеев

Мои трофеи лежали на полу немым укором цивилизации. Линолеум был старым, с потёртыми полосами, и на нём особенно чуждо смотрелись яркие фабричные упаковки. Всё это лежало, как вещи из другого мира, и при этом теперь было единственной реальной опорой.

Я принялся сортировать богатство. Раскладывал по группам, по ранжиру, по значимости. Порядок в голове начинается с порядка в твоём жилище. Когда вокруг хаос, мозг без ориентиров панически мечется, как крыса в ведре. Когда предметы ложатся аккуратными кучками, и разум успокаивается и переключается в режим планирования.

Считал и перекладывал, взвешивал в руке. Прикидывал калорийность и срок хранения. Пакеты шуршали, банка с солениями звякала о линолеум, сахар тяжёлой массой перекатывался внутри упаковки.

— Так, давай считать спокойно, — бормотал я. — Крупы хватит на две недели. Если экономить — на три. Консервы — неприкосновенный запас. Сахар — энергия для мозга.

И в какой-то момент, пересчитывая пачки сигарет, я поймал себя на том, что расчёты делаю на одного человека. В голове застряла необходимость в одной порции на день, у меня один рот. Эта автоматичность выглядела привычкой, и привычка уже начинала мне мешать.

Потому что где-то здесь, на верхних этажах, оставался ещё один живой человек. Даша. Скоро мы с ней встретимся. Космическое одиночество, которое давило на плечи последнее время, дало трещину. Оно стало рыхлым как весенний лёд. Присутствие другого человека ощущалось почти физически, словно в глухой стене камеры прорезали окно. Я перестал быть Робинзоном на необитаемом острове. Стоило только увидеть след Пятницы на песке, и от этого в груди шевельнулась странная смесь облегчения и страха.

Мобильный телефон лежал рядом с горкой макарон. Чёрный глянцевый кирпич. Холодный. Молчаливый. Памятник уже ушедшей эпохе.

Взял его в руки. Экран вспыхнул и резанул по глазам ярким светом, заставил прищуриться. Палец по привычке набрал номер Леры. Движение вышло слишком знакомым, как будто всё вокруг оставалось прежним, и только декорации подменили.

Гудки. Длинные, тягучие, равнодушные.

Я держал телефон у уха до автоматического конца, будто желание пробьёт километры тишины и дотянется до того, кто, возможно, уже давно не ответить. Ухо ловило каждый звук линии, и в этих гудках было что-то издевательски живое: связь есть, ответа нет.

Экран погас.

С тупой настойчивостью идиота, набрал снова.

Гудки. Гудки. Гудки.

Связь пока работала исправно. Абонента с той стороны не было. Это било сильнее, чем привычная фраза про выключенный аппарат. Телефон звонил где-то в пустоте. На столе в пустой квартире, где давно остыл чай? В кармане куртки, валяющейся на асфальте? На полу, под чужими ногами? Я видел эти варианты так ясно, что в горле поднялся горький ком, который так просто не проглотить.

Экран погас окончательно.

Я положил бесполезный гаджет рядом с пакетом риса и блоком сигарет. Ком остался. Мне нужно было услышать человеческий голос, хотя бы собственный, чтобы проверить реальность происходящего, чтобы звук разрезал тишину квартиры и подтвердил, что я здесь и пока ещё дышу.

— Я живой, — прошептал я в пустоту прихожей. — Я всё ещё здесь...

Из кухни донёсся тихий шорох. Я повернул голову резко, всем корпусом, как на тренировке. Плечи напряглись, ладонь сама потянулась к тому месту, где оставил самодельное оружие, и сам поймал себя на этом движении. Нервишки шалят.

У плинтуса, возле ножки шкафа, сидела мышь. Маленькая, с тонким хвостом, который лежал на полу, как нитка. Она поднялась на задние лапки и смотрела на меня чёрными бусинками глаз. В этом взгляде торчало недоумение, почти укор, как будто она говорила: «Ты притащил сюда половину гастронома, идиот, а сидишь с таким лицом, словно тебя ведут на эшафот». Усы дрогнули, нос быстро пошевелился, и я уловил, как она пробует воздух.

Мышь фыркнула и юркнула под шкаф. Движение вышло молнией, и тёмная щель под мебелью проглотила её, будто мыши там и не было. Я без радости усмехнулся. Крошечная искра жизни немного разогнала мрак одиночества. Крошки она уже съела, но в мою ловушку не попалась.

— Ладно, живём дальше, — сказал я громче. — Сегодня я один, и ты, серая, мой друг и сотрапезник. А завтра будет ещё один друг. Точнее — подруга. Так что веди себя прилично.

Я взял банку наугад. Металл холодил ладонь. Это оказалась тушёнка. Организму требовалось вознаграждение за каторжный труд — чтобы он понял, что риск имел смысл. Я вскрыл жесть консервным ножом. Запах еды — варёного мяса, лаврового листа и жира — ударил в нос. От этого аромата даже подъездная вонь на секунду отступила и сжалась, признавая поражение. Мир сделал шаг назад от бездны, и это ощущалось физически, как тёплый воздух на коже.

Я ел медленно. Педантично. Маленькой ложкой, тщательно пережёвывая каждый кусочек. Я держал внутри зверя, который требовал заглотить всё сразу, запихнуть в себя калории, пока их не отобрали. Набить желудок до отказа — значит стать тяжёлым, сонливым, медленным. Медлительность для меня выглядела роскошью. Я следил за каждым глотком, за тем, как пища попадает внутрь, как тело начинает оживать, как дрожь в руках отступает. А когда с едой было покончено, принял решение.

Калории, которые я сумел загрузить, следовало пустить в дело, а не в жир. Ещё больше восстанавливать боевую машину, в которую стремительно превращалось тело. Пока кровь получила глюкозу, пока организм сытый, нужно работать. Я знал это, и знание выглядело простым, как молоток.

Я ясно понял, что теперь каждый день состоит из двух равновеликих задач. Первая — выживать, отбиваясь от внешнего мира и не давая себя убить. Вторая — держать себя в тонусе, в рабочем состоянии, чтобы тело не развалилось. С первым жизнь справлялась сама, подкидывая сюрприз за сюрпризом. Второе требовало воли. И она теперь становилась таким же ресурсом, как рис и сахар.

Я расчистил место на полу, ногой сдвинул пакеты с крупой к стене. Пакеты скользнули, зашуршали, и этот бытовой звук неожиданно раздражал своей нормальностью. Ладони упёрлись в покрытие. Пальцы расставил широко, веером, чтобы снять часть нагрузки с запястий. Привычка поднялась со дна памяти и встала на место, как инструмент из ящика. Но мышцы… За последние четыре года гиподинамии они превратились в рыхлую субстанцию, и это я тоже почувствовал сразу, ещё до первого повторения.

Тело натянулось струной и пришло горькое откровение. Поясница просела, пытаясь найти лёгкий путь. Плечи мгновенно