Голод - Алексей Юрьевич Елисеев

Заражённых было много. Когда начинал считать и сбивался на четвёртом десятке. Тридцать, сорок, может быть, пятьдесят фигур. Они шатались по двору без цели, путались в траекториях, чертили на снегу и слякоти петли и дуги, как будто кто-то раз за разом запускал их по одной и той же программе. Снег под ногами у них уже был утоптан, местами проступал серый наст, местами — грязные островки, где белизна сдавалась. Мир для них стал длинным пустым коридором. Направление стёрлось, смысл исчез, а вместо него работал инстинкт, или то, что его подменяло. Они шли, останавливались на секунду, снова тянулись вперёд, будто их тянули за невидимую нитку. Заражённые молчали и двигались без жестов. Даже случайная суета, когда кто-то из них на что-то обращал внимание, выглядела частью общего оцепенения.

Ближайший держался далеко — метров сорок, не меньше. Я стоял за стеклом подъезда и смотрел вниз, перчатки снял, и сейчас голая ладонь к холодной раме, чувствуя под пальцами шероховатость облупившейся краски. На стекле лежали тонкие разводы, следы прежней грязи и моего дыхания. Пятно быстро остывало и мутнело, превращаясь в серую вуаль.

Фигуры ходили там, как на сцене, и я ощущал себя зрителем, спрятанным в ложу, где можно смотреть и молчать, не платя за билет ничем, кроме нервов. Головы у них оставались опущенными. Взгляд ни разу не поднялся к окнам. Мой силуэт за стеклом их не цеплял. Они меня не слышали.

Я развернулся к квартире, но услышал какое-то копошение внизу. Память тут же подкинула, что это тварь, которую я оставил на потом.

Опасения подтвердились.

Передо мной копошилась тёмная фигура. Оно ползло. Одна нога сломалась и вывернулась под неестественным углом. Ногу повредило, видимо, когда-то, что было. Колено смотрело назад, и от этого всё его движение выглядело неправильным, как у поломанной куклы. Одежда превратилась в грязные лохмотья и открывала серую, синюшную кожу. Тварь оставалась живой. Она цеплялась руками за ступени, подтягивала изувеченное тело и сантиметр за сантиметром вытаскивала себя вверх, вопреки гравитации. Пыль на ступенях вздрагивала под её ногтями, и на каждом подтягивании она оставляла короткие, рваные полосы, словно кто-то стёр ластиком слой грязи.

Я был между вторым и третьим. У окна и он полз ко мне.

Скорости у неё почти не было. Зато была пугающая, тупая уверенность — как у насекомого или механизма. Заражённый знал, что наверху есть еда. И полз.

Существо подняло голову. Ноздри раздулись и втянули воздух. Оно учуяло меня. Поведение сменилось мгновенно. Вся фигура оживилась, засуетилась, стала работать руками быстрее. Рот раскрылся в беззвучном оскале, блеснули жёлтые зубы, и слюна тонкой нитью потянулась к подбородку. Длинные грязные ногти заскребли по бетону чаще. Оно рвалось наверх. Оно рвалось ко мне. Оно уже считало меня своим.

Я не стал ждать, пока оно доползёт. Я спустился на несколько ступеней и сел на холодный бетон. Сел так, чтобы спина держалась ровно, а ноги упирались. Лестница уходила вниз, и я выбрал угол, где свет из окна ложился хоть какой-то полосой, где было видно цель и руки.

Дистанция. Устойчивость. Контроль. Три кита моей новой, не весёлой жизни. Проговорил их про себя, как короткую молитву, и почувствовал, как мозг успокаивается от простой схемы.

Я сидел, смотрел на приближающуюся макушку с редкими слипшимися волосами и ловил внутри состояние. Гнева не было, только необходимость. И необходимость не требовала эмоций, только точности.

Когда существо подползло достаточно близко, стали различимы мутные бельма глаз, я выставил трубу и навёл острие. Проверил, как сидит рукоять в ладонях, как переносится вес тела.

— Не подскажете, как пройти в библиотеку? — тихо сказал я и ткнул самодельным копьём.

Удар вышел точным и экономным. Наконечник вошёл туда, куда и целил. В переносицу, в хрупкую кость, открывающую путь к мозгу. Я ощутил сопротивление, короткий звук ломаемой кости. Точно.

Тело дёрнулось, конвульсивно вскинуло руки, будто пыталось поймать невидимую бабочку. Пальцы судорожно схватили воздух, зацепили ступень, сорвались. Я удержал его на острие и с хрустом провернул трёхгранный напильник чуть в сторону, разрушая центры, которые управляли этой кошмарной марионеткой. Движение вышло коротким, будто я разворачивал отвертку. Затем резко выдернул оружие, чувствуя, как металл выходит из мягких тканей с липким сопротивлением.

В центре лица, там, где был нос, осталась чёрная дыра. Из неё густо потекла тёмная, почти чёрная субстанция, мало похожая на кровь. Она ложилась на бетон вязкими пятнами и медленно расползалась, как масло. Голова тяжело ударилась о ступень. Руки, ещё секунду назад тянувшиеся к моему горлу, обмякли и распластались по ступеням. Пальцы разжались, и ногти скользнули по пыли, оставив последний след.

В подъезде снова легла тишина. Зачистка закончилась. Тишина выглядела плотной, как ткань: после скребущих звуков и внутреннего напряжения она накрыла всё сразу.

Я смотрел на дело рук своих без восторга. Внутри не поднялось ни победное ликование, ни тот ужас, который вроде бы положен человеку при виде смерти. Там лежала свинцовая тупая усталость, густая и тяжёлая, как мокрый песок. И ещё одно чувство, которое пугало сильнее подъездного смрада разложения, висящего в воздухе.

Это было привыкание. Я только что оборвал существование ещё одной биологической единицы, пусть и безнадёжно испорченной, и внутри всё осталось на месте. Никакой внутренней катастрофы. Никакого падения небес. Я не стал монстром и не стал героем. Я почувствовал себя чернорабочим, который отработал смену. Забил гвоздь. Вынес мусор. Убил. В этом ощущении было нечто бытовое, и от этого оно становилось ещё опаснее.

Когда привыкание приходит слишком быстро, душа грубеет раньше времени. Человек начинает ошибаться, теряет бдительность, обрастает ложной уверенностью, а уверенность в нашем положении пахнет моргом. Самоуверенный боец забывает закрыть тыл, забывает проверить тень, забывает прислушаться. Я проговорил эти шаги внутри, как последовательность, которую нельзя пропустить, и заставил себя вернуть внимание в реальность.

Я оторвал взгляд от лестницы, развернулся и пошёл назад. Ноги гудели и требовали покоя, ступни чувствовали каждую грань ступени, но шаг держался пружинистым, с готовностью в теле. Я слушал, как скрипит собственная одежда, как тихо отзывается подъезд на мои движения, и старался укладывать вес мягко, чтобы воздух вокруг оставался спокойным.

Зашел в квартиру, захлопнул тяжёлую дверь и с наслаждением повернул ключ. Два оборота. Щелчок. Ещё щелчок. Граница на замке. Прислушался к тишине за дверью, к тому, как металл осел в пазах, и только потом