Холод [litres] - Элизабет Бир

– Справится ли она?

– Она – Конн, – ответил Тристен.

Кейтлин сглотнула комок.

– Брат, когда решишь разбудить ее, прошу тебя – будь рядом с ней.

Перебросив через руку халат, Тристен возвращался на «ферму резервуаров». Он уже не хромал: сломанная кость, которую лечил симбионт, болела, но боль снизилась до того уровня, когда дисциплина и технологии делали ее терпимой. Гордость заставляла его держаться прямо, хотя он и не очень понимал, чем именно будет ее подпитывать.

Его шаги грохотали по решетке; раньше, когда он упал, она оставила отметины на его руках. Стремясь опередить надвигающуюся ударную волну, он поспешно уложил сверток в ближайший свободный резервуар, а сам нырнул в соседний. Резервуар закрылся до того, как Тристен понял, что должен был выбрать другой маршрут, чтобы защититься от аварии, которая может убить их обоих.

Он остановился перед резервуаром Персеваль и сделал глубокий вдох. Возможно, иногда тебе просто везет.

Лампочки индикаторов уверенно светились синим и зеленым; он знал, что так и будет. Это дело он откладывал гораздо дольше, чем было необходимо, но ему казалось, что Персеваль должна отдохнуть, каким бы хрупким ни был ее сон.

– Ангел, я готов.

Жидкость в резервуаре, побулькивая, начала уходить в слив. Крышка скользнула в сторону, и густая, похожая на сироп жидкость потекла через решетку. Персеваль в резервуаре обмякла на ремнях; из-под кожи исхудавшего тела торчали кости. Студенистые перепонки ушли вбок, и Тристен протянул руки, чтобы поддержать ее. Он подумал, что она рухнет, и приготовился подхватить ее тело, но когда ее ноги опустились на пол, она подняла голову. Персеваль оперлась одной рукой о край резервуара и поморгала, разлепляя слипшиеся ресницы.

– Дядя Тристен, – сказала она.

Она наклонила голову набок, безмолвно задавая ему вопрос. Мышцы его губ задергались от слов, которые он подавлял в себе. Теперь она – его Капитан. Ангел уже рассказал ей все, что Тристен мог ей сообщить, и притом рассказал более быстро и четко. Поэтому Тристен просто кивнул и протянул руку, чтобы Персеваль могла опереться о нее, переступая через стенку капсулы.

Но она обошлась без его поддержки.

– Ты уходишь, – сказала Персеваль.

– Я иду ловить Арианрод.

Персеваль это знала, но ему было важно это сказать.

Задумчиво моргая, она посмотрела на него. Увидев, как она крепко обхватила себя руками, он запоздало вспомнил про халат и завернул ее в него, а затем потянул за края ткани, пока тепло не заставило плечи Персеваль расслабиться. Если бы волосы на ее голове не были просто колючей щетиной, он бы поднял их над воротником халата.

Но вместо этого Тристен беспомощно отступил и сказал то, что мог:

– Она тоже была мне дорога.

– Ну, конечно. В этом я никогда не сомневалась, и я не буду утверждать, что твое горе – ничто по сравнению с моим. Так мог бы сказать ребенок или человек, лишенный сострадания.

Персеваль выпрямила руки, с трудом засунула их в широкие и длинные рукава и одним движением застегнула халат.

Тристен видел, как поднимается и опадает ее грудь; Персеваль глубоко дышала – либо собираясь с духом, либо подавляя рыдания. Он положил руку ей на плечо – другого способа утешить ее у него не было. Она снова подняла взгляд на него и сделала ему подарок – подарок, который был еще и бременем.

– Дядя, убей Арианрод.

Объяснять ей, о чем именно она просит, было бы жестоко, а в дополнительной жестокости она сейчас не нуждалась. Возможно, Персеваль думала, что это будет доброе дело, отпущение грехов и возмездие одновременно. Произнести нужные слова он не мог и поэтому просто прижал к ее щеке тыльную сторону ладони.

♦ ♦ ♦

Удерживая одной рукой голову остававшегося без сознания воскрешенного юноши, Бенедик разломил у него под носом капсулу со стимулятором. Юноша дернулся, но Бенедик удержал его, мешая нанести себе дополнительный урон. Холодной, словно рыба, рукой воскрешенный схватил его за кисть.

– Джустьен, – сказал Бенедик.

Знакомое лицо, но чужое имя.

Тем не менее глаза Джустьена открылись. Глаза Конна с еле заметным эпикантусом – знак того, что его отцом был Аласдер. Однако в них не было холода Коннов. Правда, Оливер никогда не был таким же суровым, как его старшие братья и сестры.

Если бы не Риан, то именно эта потеря стала бы для Бенедика особенно тяжелой. Вот почему он выбрал именно этого воскрешенного, когда ему понадобился помощник. То, что нужно что-то делать, лучше всего отбросит сомнения прочь. Лучший способ научиться терпеть боль – это испытать ее.

Бенедик отвел руку, осторожно отнимая ее у Оливера.

– Расскажи мне обо всем, что произошло.

– Арианрод, – сказал Джустьен.

Он заморгал и осторожно потрогал нанобинт на голове.

Бенедик превратил свое лицо в маску невозмутимости. Не давай допрашиваемому никакой информации.

– Расскажи все, что ты помнишь.

– Инженеры оставили меня на посту. – Юноша приподнялся, чтобы сесть, но Бенедик прижал кончик пальца к его груди, приказывая Джустьену лежать на носилках. Мягкий меховой набор инструментов пощекотал горло Бенедика, выглядывая между локонами, но Джустьен лишь мельком взглянул на маленький конструкт и отвернулся. – Инженер завершил обслуживание резервуара, – продолжил он, – и приказал мне проследить за тем, чтобы программа отключения работала без сбоев, – он помолчал и снова прижал руку к виску. – После этого ничего нет.

– Удар ты помнишь?

– Удар, – не убирая пальцы с повязки, Джустьен нахмурился, – нет. Я помню, как смотрю на то, как индикаторы становятся красными, и помню, что произошло только что. Между этими периодами нет ничего, даже временнóй шкалы. Словно кто-то провел очистку.

Должно быть, Бенедик нажал слишком сильно: юноша поморщился и заморгал. Под нелепыми черными кудряшками у него оказались карие глаза. Идеальный младший брат. Вот только он уже не брат.

Воскрешенный и немой – это одно; Бенедик всю жизнь видел друзей, которые возвращались в виде молчаливых мертвецов, и к ним привык. Тело – это не разум. Но вот это новое существо – воскрешенный, внутри которого находится чей-то чужой опыт или, по крайней мере, его упрощенная, оцифрованная версия – пугало Бенедика. Лицо Джустьена не было бесстрастным, как у воскрешенного, и поэтому Бенедик реагировал на этого юношу так же, как отреагировал бы на Оливера.

Но Джустьен – не Оливер. Он создан из восстановленного