Из искры возгорится пламя - Александр Александрович Бестужев-Марлинский

Члены общества изъявили полное согласие на сие предложение. Тотчас бывшие между ними г-н Муравьев-Апостол и г-н Муравьев вызвались мне в товарищи. Едва восстание началось, мы приступили к исполнению нашего замысла.

– Теперь Вы видите, Ваше Величество, – закончил я, – что мы были честны с Вами, говоря о наших намерениях, но скрыли резоны нашего предприятия.

– Что ж, – отвечал император по некотором размышлении, – я принимаю ваши объяснения и ваше предложение союза. Вы сделали для меня более, чем кто бы то ни было за последние тринадцать лет, и я не отвергну протянутой мне руки только за тем, что Вы помогаете мне, ища блага для Вашего Отечества. По крайней мере, я умру, имея за спиной нелицемерных союзников, а не ложных друзей, – заключил Е. И. В.

На сем наш третий разговор окончился.

Я должен прибавить, однако, что не сказал и тогда императору всей правды о моих намерениях.

Я действительно намеревался всеми силами способствовать возвращению императора на французский престол, однако только при условии победы восстания Союза в России. Кровопролитие в Петербурге ночью 14 августа, все ужасы восстания и гражданской войны, свидетелями которых я был, произвели на меня весьма сильное впечатление. Тогда я дал себе слово, что не стану причиной подобных несчастий без полной уверенности в том, что жертвы не будут напрасными. Если же восстание в России потерпит поражение, все наши усилия во Франции приведут только к войне, исход которой заранее предрешен – одной Франции не выстоять перед Европой, как и тринадцать лет тому назад. Итак, я решил, что если только узнаю, что Союз побежден Николаем, то тотчас остановлю наше предприятие, хотя бы это пришлось сделать ценой жизни Е. И. В. Наполеона

Во время всего пути я не мог узнать удостоверительно, чем окончилась инсуррекция в Петербурге. Только высадившись на берег в Булони, я прочитал в газете, что после десяти дней жестокой борьбы восстание, по слухам, подавлено царем. Однако тон газетной статьи показался мне весьма неуверенным, да и возможно ли верить сообщениям королевской газеты о республиканском восстании? Сомнения продолжали терзать меня.

Тем временем мы достигли крепости, а решение мое еще не было принято. Я не мог допустить, чтобы г-н Муравьев-Апостол присоединился к нам, поскольку он, конечно, помешал бы мне убить императора. Незаметно для Е. И. В. я перевел стрелки на сорок минут вперед и показал брегет императору со словами, что наш товарищ опоздал к назначенному времени и ждать более нельзя.

Император тотчас направился к воротам. Я шел за ним, понимая, что уходят последние минуты, в которые я смогу еще что-то изменить. Если полк встанет на нашу сторону, мятеж будет уже не остановить.

При первых словах императора, обращенных к солдатам, стоя за его спиной, я почти уже уверил себя в необходимости остановить дело и решился убить Е. И. В. Я должен признать, что г-н Муравьев-Апостол был прав, когда думал, что я угрожаю пистолетом императору. Впрочем, скоро судьба в лице господ Оже и Муравьева-Апостола разрешила мои сомнения и избавила меня от необходимости делать ужасный выбор.

Вот мое полное и искреннее признание. Я надеюсь, что мое желание о сохранении его для потомства будет Вами выполнено.

Михаил Лунин

Крепость Ам, 1826 года января 4-го дня

P. S. Прошу Вас переправить сочинение Ипполита Михайловича Муравьева-Апостола, которое он написал во время плавания на «Лебеде» и которое Вы найдете в его вещах, его отцу, сенатору Российской империи Михаилу Никитичу Муравьеву через российского министра при французском дворе. Это литературный рассказ молодого человека, весьма замечательный по части выказанной живости воображения, но не имеющий к действительным нашим планам никакого отношения и не содержащий ничего полезного для следствия. Отцу его он может послужить утешением в потере сына и памятным знаком. Уповаю в сем деле на ваши честность и милосердие. М. Л.

За вистом засиделись до сумерек. Сам хозяин, Петр Иванович Туманов, супруга его Ольга Денисовна и сосед их Иван Семенович Пантелеев.

– Хорошо у вас, дорогой Петр Иванович, – сказал Иван Семенович, – да пора мне. Дражайшая половина, наверное, уж беспокоится.

– Опасно нынче, федералисты в округе пошаливают. Почтальона в том месяце ограбили. Хорошо, жив остался, не попустил Господь, – озабоченно произнес Туманов. – Может, останетесь? У меня дом крепкий, не смогли в войну взять. А супруге вашей мы весточку пошлем. У моего кузнеца сын младший быстроногий мальчонка.

– Ничего, – отмахнулся Пантелеев. – Мой Демид тоже не промах. Все тропки в округе, каналья ушлый, знает, домчит быстро.

– Ну, как знаете, – ответил Туманов.

Он постоял, провожая приятеля, дождался, покуда возок не растворится в темноте, и вернулся в дом. Дворовые девки суетились, готовили постели, кухарка убирала со стола.

– Лукерья! – позвал Туманов.

Кухарка, обтирая руки тряпицей, возникла рядом.

– Да, барин?

– Ну, какой я тебе барин? – сморщился Туманов. – Уж сколько лет как свобода, а ты все барин да барин!

Кухарка не ответила, да Петр Иванович и не ждал ответа. Это были так, ритуальные слова, чтобы почувствовать себя современным, прогрессивным человеком. Крепость отменена, и он честно платил и кухарке, и девкам, и конюху, да и вообще всей челяди честные деньги. Иногда Туманову казалось, что дворовые и не заметили разницы своего положения и украдкой посмеиваются над добрым, но глупым барином, сорящим деньгами зазря.

Однако, милостивые государи, принцип. Да-с…

– Ладно, пустое, Лукерья, – продолжил Туманов. – Завтра чай заведи часам к семи, да пирогов каких.

– Сделаю, барин, – сказала Лукерья, дождалась кивка и удалилась заниматься своими кухаркиными делами.

Наутро Петр Иванович ждал управляющего с отчетом. Землю община у него выкупила, для чего в Земельном банке была взята специальная ссуда на двадцать пять лет, а вот лес и река остались за Тумановым. Они приносили доход и, следовательно, требовали пригляда. Хозяином Петр Иванович слыл справным, а это обязывало если уж не заниматься делами самому, то, по крайней мере, вникать.

И следить, чтобы управляющий не воровал.

За окошками совсем стемнело, и Тумановы улеглись спать. Ольга Денисовна скоро засопела и принялась потихоньку похрапывать. Петру Ивановичу не спалось. Одолевали мысли. Зачем он отпустил Пантелеева, зачем не настоял на своем? Представлялось, как плетется соседская лошадка по лесной дороге, Иван Семенович устало дремлет и не замечает, что движутся слева и справа от дороги тени. Подъезжает он к броду через речку Медянку, за которой уже и