Из искры возгорится пламя - Александр Александрович Бестужев-Марлинский

– Ну да, ну да, – улыбнулся саркастически Туманов, успокаиваясь. – Вот только они тоже с разговоров начинали. Как и вы, сударь.

– Но мы же правы! – воскликнул Муравьев. – Мы…

– Не надо, – жестом остановил его Петр Иванович. – Идеи ваши красивые, но вредные. Держава, сударь, может быть только единая и неделимая. А назовите державой, например, Финляндию или Сибирь, и они тоже самостоятельности захотят. Признания потребуют, шашни с англичанкой заведут. Пройдет несколько лет, и не станет России.

– Зачем тогда это? – Муравьев обвел рукой стол. – Зачем вы пришли? Для чего, Петр Иванович?

– Поговорить с образованным человеком, – ответил Туманов. – Мало-мальски кого ученого только в уезде и найти, а вы сами явились. Не вовремя, правда, и не с тем.

– Не с тем… – горько повторил Василий. – Ладно. Что со мной будет?

– Как суд решит, Василий Дмитриевич, – развел руками Туманов.

– Суд это вы? – прямо спросил арестант.

– Я, – не стал спорить Туманов. – И заседатели из поселян. Такое право и полномочия как ветерану войны даны мне Уложением. Так что хорошенько думайте, как завтра отвечать.

* * *

Суд в революционное время скор. Никому не нужны долгие разбирательства – ни судьям, ни даже подсудимым. Время не ждет, время звонит в колокола: быстрее, быстрее, еще быстрее! Получи свои удары плетью, если провинность твоя невелика, и отправляйся работать.

Отечеству нужен твой труд.

Трепещи, коли ты враг. Народ не потерпит предательства, кара его сурова и неотвратима.

Василия разбудили на рассвете. Вчерашний кузнец равнодушно сунул ему в руки краюху свежего хлеба и сказал:

– Ешь скорее, сударь федралист. Некогда нам с тобой заниматься, работа стоит.

Когда Василий торопливо проглотил скудный завтрак, его босого вывели наружу. По ранней поре было зябко, хотя солнце уже позолотило верхушки дальнего леса. Перед господским домом стоял стол, застеленный алой скатертью. За столом, положив руки на толстый том Уложения о наказаниях, сидел Петр Иванович Туманов, судья и помещик. За его спиной стоял глухонемой телохранитель. Чуть поодаль столпилось десятка два мужиков. Из баб была только толстая повариха, да и та ушла в дом, едва Туманов заговорил:

– Итак, разбираем, гм, дело… Вы дворянин, Василий Дмитриевич?

– Дворянин, – подтвердил Муравьев.

– Дело дворянина Василия Дмитриевича Муравьева, – продолжил Туманов. – В заседатели предлагаю старосту Дементия Смирнова и управляющего Савелия Лохмова. Возражения есть?

Крестьяне молча покивали головами, согласились.

– У вас, сударь? – Туманов посмотрел на Василия.

– Нет, – ответил тот. Смысла протестовать он не видел. Он здесь все равно никого не знает, а решать в любом случае будет Туманов.

Тотчас же появилось еще два стула, и означенные персоны заняли места за столом. По тому, как ловко и невозмутимо они это сделали, Василий понял, что заседательское дело для них привычно и затруднений не вызывает.

Выступали свидетели. Повторил свою историю кузнец, слово в слово за ним говорили еще какие-то крестьяне. Василий не слушал. Весь этот суд был чистым фарсом. В конце концов, он дворянин, и судить его может только дворянское собрание, а вовсе не крестьяне, которые и половины слов из Уложения не знают.

Не прошло и четверти часа, как Туманов за неимением молотка хлопнул по столу ладонью.

– Так все и было, сударь? – спросил он Василия.

Муравьев пожал плечами. Крестьяне не соврали. Он пришел и говорил. Зачем скрывать, тем более говорил он за правое дело.

– Итак, – продолжил Туманов, поднимаясь, – дело рассмотрено. Вина означенного дворянина Муравьева доказана. Приступаю к оглашению приговора.

– Кузнецу его отдать! – крикнул кто-то из толпы. – Неча черемониться!

Крикуна поддержали еще несколько человек:

– Митрофану, точно!

– Тише, уважаемые, – укорил их Петр Иванович. – Мы же не такие, как эти, мы по закону судим. Итак, означенный дворянин приговаривается…

– Что?! – воскликнул Василий. – А как же последнее слово? Мне что, не позволят даже и слова сказать в свою защиту?!

Туманов удивленно приподнял брови.

– К вашему сведению, сударь, Уложение о наказаниях от июля 1832 года при рассмотрении преступлений против государства и народа последнего слова подсудимого не предусматривает. Итак, я продолжаю.

Он помолчал, перевернул в Уложении несколько страниц, прокашлялся и заговорил снова.

– Статья 137. Антигосударственная агитация, совершенная одним лицом, совершенная впервые, наказывается двадцатью ударами плетьми с последующей высылкой за пределы уезда.

Крестьяне одобрительно загомонили.

– Начинайте.

Василию показалось, что он ослышался. Его, дворянина, отпрыска славного рода, собираются пороть, словно какого-нибудь презренного конокрада?!

Тем временем двое дворовых шагнули к Василию, схватили его за руки. Третий уже приготовил плеть.

– Как?! Я дворянин! – Василий рванулся к Туманову. – Это нельзя! Вы не посмеете!

– Начинайте же! – приказал Туманов.

Кровь ударила Василию в голову. Он неистово задергался, вырываясь, и, о чудо, напор его принес свои плоды. Дворовые, не ожидавшие такого сопротивления, не смогли его удержать. Василий ужом вывернулся из их рук, вырвал плеть у опешившего палача.

– Прочь! Прочь с дороги! – закричал он, раскручивая ее вокруг себя. – Руки прочь от меня!

Туманов попытался заступить ему путь.

– Стой, дурак! – закричал он. – Погубишь себя!

– С дороги! – взвыл Василий и наотмашь ударил помещика. По лицу Туманова протянулась кровавая полоса. Он закричал, вскинул к лицу руки.

Василий уже не смотрел в его сторону. Он бежал, увертываясь от рук, перепрыгивая ноги, расталкивая зазевавшихся. Бежал босиком, и плевать на камни и репьи, главное – уйти, ведь позади уже слышался топот преследователей.

Лес, добраться бы до леса, а там уж он сумеет скрыться!

Ему повезло, между лесом и особняком расстилался луг, заросший мягкой травой. Ни к чему ноги жалеть. Василий припустил еще быстрее. Топот за спиной отдалялся, бежать по траве в лаптях или сапогах труднее, чем босиком.

А вот и опушка! Василий пересек редкую шеренгу елочек и проскочил в сосновый бор. С полминуты он бежал, подныривая под ветви, уворачиваясь от сучьев. Потом нога поехала на сухой хвое, он поскользнулся, замахал руками, пытаясь удержать равновесие, но не смог. Упал, покатился и налетел головой на поваленный ствол.

Удар, темнота…

Возвращение в явь вышло тягостным. Болело все тело, особенно ноги. Разлепив глаза, Василий обнаружил, что ступни его разбиты в кровь. Бег не пошел им на пользу, а он в горячке и не заметил. Руки его были завернуты за спину и задраны вверх, так что Василий их почти не чувствовал.

– Зря вы так, Василий Дмитриевич, – раздался слабый, но знакомый голос. Муравьев поднял голову. Его возвратили на место судилища. Вокруг все так же толпился народ, только теперь людей было больше, заседатели сидели на своих местах, равно как и Петр Иванович Туманов – теперь его голову охватывала повязка, кое-где заляпанная кровью. Оба глаза,