Лиззи: укротительница симулянтов и Германа Великолепного - Ольга Придакова

Лиза была начеку. Почти с самого первого дня своего попадания она хотела познакомиться со «светилом науки», который умудрился у здорового мужчины обнаружить язву. Поэтому, как только в холле послышался высокомерный незнакомый голос, Елизавета поспешила в покои к супругу.

Отворив дверь и стараясь скрыть за озабоченным выражением лица насмешливую улыбку, она тихо прошуршала шёлком платья к кровати графа. Склонилась над ним, с сочувствием глядя на страдальческо-виноватое, даже слегка покрасневшее от смущения лицо мужа.

— Что с тобой, дорогой? — проворковала участливо. — Твои вопли слышны даже на хозяйственном дворе. Обострение язвы? Может, приказать кухарке сварить ещё отварчику? От коликов. Правда, там побочный эффект довольно неприятный. Ну, ты понимаешь… — Лиза поиграла бровями и слегка скосила глаза на одеяло, где вместо бугорка, обозначавшего мужественность, образовалась некая впадина.

Реакция графа на её слова чуть не сломала воспитательный процесс: Лиза едва удержалась, чтобы не прыснуть от смеха — до того испуганный вид стал у мужчины. Сигизмунд округлил глаза, цветом лица стал похож на вареного рака, вжался в подушки и выдал фальцетом:

— Нет! Никаких отваров! Я… я жду лекаря!

В этот момент дверь в графские покои отворилась без стука, и на пороге возник высокий, худой мужчина, живо напомнивший Лизе деревянную бельевую прищепку — такой же блёклый и несгибаемый. Неопрятный, в засаленном бархатном камзоле, он так задирал свой острый нос, что казалось, ещё немного, и над его лысеющей головой вспыхнет нимб. Мэтр Годфруа. Местный лекарь.

В руках он держал кожаный походный саквояж и, проходя к постели больного, на Лизу глянул с высоты своего «авторитета» — снисходительно, с едва скрываемой ухмылкой, как на капризную девчонку, случайно дорвавшуюся до графского титула.

— Ах, юная графиня, — проговорил он медовым, но фальшивым голосом, — надеюсь, вы не нанесли мужу вреда своими дилетантскими дамскими советами? Мужской организм — тонкая материя. Тут нужен осторожный научный подход.

Лекарь бесцеремонно отодвинул Елизавету в сторону, опустил свой сундучок на край постели графа в изножье и, раскрыв его, стал перебирать пузырьки и мешочки с травами, всем своим видом показывая важность мероприятия.

— Я предупреждал, что Его Светлость страдает от тяжелейшего расстройства желудка, переходящего в хроническую язву на нервной почве! — продолжил он, достав фиал с какой-то бурой жидкостью. Поднял его к свету, прищурился, разглядывая что-то внутри, встряхнул несколько раз и, вынув пробку, понюхал. — Требуется строжайший постельный режим, дорогие заморские настойки и… кхм, полный покой от любых семейных забот.

Граф на постели издал жалобный стон, подтверждая диагноз.

Лиза молча отошла к окну, повернулась к лекарю и аккуратно сложила руки на животе. На её лице не дрогнул ни один мускул, зато в глазах вспыхнул тот самый хищный огонек, с которым опытные медсёстры встречают зарвавшихся интернов.

— Язва, говорите, мэтр Годфруа? — тихо переспросила она. — Хроническая? На нервной почве?

— Безусловно, — с апломбом вскинул подбородок лекарь. — Симптомы налицо: бледность, апатия, полная потеря жизненного тонуса и… кхм, специфический упадок сил.

Годфруа презрительно фыркнул: — Женщина, мэдицина — это наука схоластическая, вам не понять всех тонкостей гуморальных теорий...

— Мэдицина, мэтр, — перебила Лиза, и в её голосе звякнул такой жесткий металл, что лекарь на секунду осекся, — это анатомия, физиология и клиническая картина. А то, что вы тут развели с умным видом — это обыкновенная симуляция, помноженная на вашу профессиональную некомпетентность. Вы хоть раз в жизни видели перфорацию язвы, сказочник вы наш бриллиантовый? Или вам просто удобно прикрывать диагнозом «нервное истощение» тот факт, что вы понятия не имеете, чем лечить человека, и выписываете дорогие настойки исключительно для того, чтобы пилить графский бюджет? Подозреваю, что здесь не обошлось без протекции нашего управляющего.

Мэтр Годфруа поперхнулся воздухом. Его напыщенное лицо в одну секунду пошло пятнами. Он открывал и закрывал рот, пытаясь подобрать слова, но сумел лишь запальчиво выкрикнуть:

— Вы... вы... клевещете! Я буду жаловаться! Это оскорбление чести лекаря!

— Жалуйтесь хоть самому Папе Римскому, — холодно бросила Лиза, делая шаг вперед. — А саквояж свой оставьте. Я сама проверю, какими «драгоценными» травками вы тут графа потчевали. И если я найду там хоть один признак откровенной халтуры или ядов... поверьте, мэтр, из этого замка вы исчезнете быстрее, чем бакпосев после стерилизации.

— Вы… Вы… Что вы себе позволяете? — лекарь попятился от наступающей на него Елизаветы, грозно сдвинувшей брови, и вдруг пустился в бегство, даже не думая забрать свои склянки.

Хлопнула дверь.

Лиза выдохнула и с обворожительной улыбкой повернулась к мужу:

— Так на чём мы остановились?