Майор: Сорокапятка 3 - Андрей Вершинин

— Граница.

— Значит, дальше — не наша земля.

— Дальше — не наша.

Кондратович постоял. Потом присел на корточки, зачерпнул горстью песок с берега — серый, влажный, речной, — и стал сыпать его в кисет. Сыпал медленно, аккуратно, чтобы не просыпалось. Набрал полный. Затянул тесёмку. Сунул за пазуху.

— Это зачем? — спросил Ковалёв, хотя знал зачем.

— Так, — сказал Кондратович. — Чтобы с собой было.

Он встал, отряхнул колени. Посмотрел на восток, туда, откуда пришли. Там, за лесами, за сотнями километров, под Гомелем, была его деревня. Сожжённая. С сараем.

— Я, товарищ гвардии майор, думал, что как Белоруссию освободим, так и всё. Домой. — Он помолчал. — А теперь понимаю — нет. Теперь дальше. До ихней земли. Пока там все сараи не кончатся.

— До ихней, — сказал Ковалёв.

— Ну и ладно, — сказал Кондратович. — Дойдём.

Он ушёл к машине. Ковалёв посмотрел ему вслед. Потом ещё раз — на столб. Потом нагнулся, взял с берега камешек — маленький, гладкий, речной, белый, — и сунул в карман. Сам не знал зачем. Просто так.

К мосту подошли в сумерках.

Девушка-регулировщик махнула флажком, и головная машина полка въехала на понтоны. Мост закачался. Вода под ним заплескалась. Машина шла медленно, осторожно, как по льду. За ней — орудие. За орудием — следующая машина.

Ковалёв ехал в пятой. Он смотрел через стекло на воду, на мост, на тот берег, приближающийся медленно, как во сне.

Гапонов, ехавший на тягаче сразу за его машиной, высунулся из кабины и крикнул:

— Товарищ гвардии майор! А там, на той стороне, — заграница?

— Заграница.

— А кухни там немцы тоже бросают?

Ковалёв не выдержал и засмеялся. Водитель рядом с ним тоже.

— Посмотрим, — крикнул он.

— Посмотрим! — радостно согласился Гапонов и нырнул обратно в кабину.

Машина съехала с понтонов на тот берег. Колёса ткнулись в песок, провернулись, зацепились. Машина выползла наверх, на дорогу.

Всё.

Полк переправлялся всю ночь. Ковалёв стоял на западном берегу, у съезда с моста, и смотрел, как идут его машины, его орудия, его люди. Одна за другой. Медленно. По качающемуся мосту над тёмной водой.

Он не считал их. Он видел, что все здесь.

Когда переправилась последняя машина — санитарная, с Мангасаровой в кабине, которая, проезжая мимо, помахала ему рукой, — он ещё постоял у моста, глядя на восток.

Над лесом, на востоке, стояло зарево. Брест. Там ещё горело. Там ещё, может быть, стреляли. В крепости, в подвалах, в казематах, где три года назад кто-то написал на стене последние слова. Сейчас там шли наши, осматривали, очищали. Может быть, кто-то из них сейчас проходил мимо той самой стены. И не заметил. Потому что было темно, и было некогда, и надпись была маленькая, неровная, нацарапанная на кирпиче.

Её найдут через несколько лет. Он это знал.

Она будет висеть под стеклом в музее. Он это видел.

И какой-нибудь девятнадцатилетний курсант будет стоять перед ней однажды летом, в жару, и перестанет слышать экскурсовода.

Он повернулся к реке спиной и пошёл к полку.

Утром полк ушёл на запад. К Висле. Туда, где немцы остановятся.

Брест остался позади. Крепость — тоже. Он видел её один раз, с гребня, в бинокль, полчаса, пока остывали моторы.

Больше он её никогда не увидит. В этой жизни.

Мимо.

Висла была широкая.

Ковалёв знал это по карте и по книгам. Знал цифру, знал, какой здесь берег, какое течение, какое дно. Но когда полк вышел ночью к воде, и он встал на берегу и посмотрел на тот берег, которого не было видно, он понял, что цифры ничего не говорят. Река лежала перед ним, как море. Чёрная, медленная, с отблесками ракет на воде. Тот берег угадывался только по вспышкам — там, в темноте, за водой, шёл бой.

Плацдарм.

Его захватили несколько дней назад. Гвардейская армия, та самая, сталинградская, пришла сюда с юга, по пятам за немцами, и с ходу, не дожидаясь понтонов, переправилась на лодках, на плотах, на бочках, на досках, вплавь, и зацепилась за тот берег. И держалась. Немцы с первого дня пытались сбросить её обратно в реку. Не смогли. Тогда подтянули танки.

Туда, на этот плацдарм, против этих танков, и шёл полк.

Переправлялись ночью, на паромах. Паромы были сколочены из понтонов, по два, по три, с настилом из досок, и на каждый вставало одно орудие с расчётом или одна машина. Тянули их катера — маленькие, тарахтящие, похожие на жуков. Катер шёл впереди, паром за ним, на тросе, медленно, наискосок против течения.

Немцы били по переправе. Не прицельно — по площади, из-за реки, тяжёлыми, и снаряды падали в воду то справа, то слева, поднимая белые столбы, которые в темноте казались призраками. Иногда попадали. Ковалёв видел, как в полукилометре ниже по течению паром с какой-то чужой машиной подбросило вверх, и машина соскользнула в воду, и паром перевернулся, и на воде остались тёмные точки голов, и катер развернулся к ним, и точек стало меньше.

Он переправлялся на третьем пароме, вместе с орудием первой батареи. Стоял у борта, держась за трос. Вода плескалась у самых ног, чёрная, холодная, пахнущая тиной. Орудие стояло посередине, расчёт держал его за колёса, за станины, за щит, как держали на броде под Бобруйском.

Он подумал про Днепр. Про прошлую осень. Про орудие, которое ушло там под воду вместе с расчётом, и про то, как потом не могли его списать, потому что не было ни акта, ни свидетелей, и панорама числилась на балансе.

Он не стал додумывать. Паром ткнулся в берег.

Плацдарм был песчаный. Это было первое, что Ковалёв понял, когда спрыгнул с парома: ноги ушли в песок по щиколотку. Сухой, белый, сыпучий песок, в котором вязли колёса, в котором невозможно было вырыть окоп — стенки осыпались, едва их поднимали. Сосняк — редкий, молодой, на песчаных буграх. Деревни — маленькие, польские, с костёлами. Поля — узкие полосы ржи, уже сжатой, со снопами, стоящими в поле, как солдаты.

Полк переправился к рассвету. Не весь. Два парома с машинами тылов ушли на дно — один от прямого попадания, другой перевернулся сам, на течении. Люди с одного спаслись, с другого — нет. Ковалёв узнал об этом уже на берегу. Фамилии ему назвал