Майор: Сорокапятка 3 - Андрей Вершинин

Орудия переправились все.

Позицию полку указал начальник артиллерии корпуса — высокий, сутулый полковник со сталинградской медалью, в выгоревшей гимнастёрке, с лицом, на котором, кажется, не осталось ничего, кроме усталости и глаз.

— Вот, — сказал он, развернув карту на капоте машины. — Лес. Деревня. Поле. Между лесом и деревней — дорога. По дороге они пойдут. Или по полю. Или и так, и так. У них тут танковая дивизия. Свежая. «Пантеры» и четвёрки. Мы их уже два раза отбили. Они придут в третий. Держать.

— Сколько держать?

Полковник посмотрел на него.

— Сколько надо, майор, — сказал он. — Плацдарм — это не на день. Это до зимы. Может, и дольше. Отсюда потом пойдём на Берлин. Если удержим.

Ковалёв кивнул.

Он знал. Отсюда в январе пойдут. С этого самого песка. Прорвут фронт, выйдут на оперативный простор, и потом будет Одер, и Кюстрин, и Зееловские высоты. Всё начнётся здесь. С этого плацдарма, который сейчас был несколько километров в глубину и чуть больше в ширину, и который немцы хотели сбросить в реку.

Если удержат.

Позицию он смотрел полдня.

Ходил сам — пешком, по песку, по сосняку, по краю поля, по деревенским огородам. За ним ходили комбаты. Малахов — с планшетом, с карандашом, со своей самодельной картой, на которую он уже наносил всё, что видел. Тюрин — с рукой, давно зажившей, но которую он всё равно иногда придерживал, как будто она болела. Другие.

Ковалёв смотрел на местность немецкими глазами. Как всегда. Лес на той стороне поля — оттуда они выйдут. Дорога — по ней пойдут колонной, если не знают. Поле — по нему развернутся, если знают. Деревня — её обойдут или будут брать. Сосняк на этой стороне — отсюда их будут ждать. Это они тоже знают. Значит, в сосняк будут бить первым делом. Значит, в сосняке ставить не всё.

Он смотрел и видел. Видел, как они пойдут, где встанут, где развернутся, где подставят борт. Это было его ремесло. Единственное, что он умел по-настоящему — там, в той жизни, и здесь, в этой.

— «Пантера», — сказал он комбатам, когда они собрались у машины, — в лоб не берётся. Ни с какой дистанции. Ни нашими, ни пятьдесят седьмыми, если с километра. Броня лобовая наклонная, снаряд рикошетит.

Комбаты слушали. Они это знали. Но он говорил всё равно.

— Значит, в лоб не стрелять, — сказал он. — Вообще. Даже если она в двухстах метрах и стоит. Не стрелять. Ждать. Стрелять только в борт. Или в корму. Или по гусенице, если очень надо.

— А если она в лоб идёт на орудие? — спросил кто-то.

— Тогда молчать и ждать, пока соседнее орудие возьмёт её в борт, — сказал Ковалёв. — Для этого ставим так, чтобы каждое орудие видело борт того, что идёт на соседа. Крест-накрест. Понятно?

— Понятно.

Молодой комбат с третьей батареи — лейтенант, недавно из училища, прибывший с весенним пополнением — поднял руку.

— Товарищ гвардии майор, — сказал он. — А в «Указаниях», пункт четвёртый, сказано — подпускать до пятисот и открывать огонь. Это как?

Стало тихо.

Ковалёв посмотрел на лейтенанта. Молодой, серьёзный, с аккуратным пробором, с планшетом, из которого торчал уголок серой книжки. Той самой. Серой, типографской, без фамилии автора.

Он вспомнил Ключарёва. Прошлое лето. Поныри. Ключарёв, который цитировал ему «Указания» наизусть, не зная, что говорит с автором. Ключарёв, который подпустил «фердинанды» до пятисот метров, как было написано в пункте четвёртом, — и открыл огонь по лобовой броне, которую не брало ничто. И батарею выбили без единого пробития. А потом Ковалёв нашёл в его планшете книжку, раскрытую на нужной странице.

— Пункт четвёртый, — сказал Ковалёв медленно, — написан про другие танки. Про те, что были раньше. Сейчас танки другие. Пункт четвёртый про «пантеры» ничего не знает.

— Но там же…

— Забудь пункт четвёртый, — сказал Ковалёв. — Сейчас — забудь. Бей в борт.

Лейтенант смотрел на него. Потом медленно кивнул.

— Есть бить в борт.

Он убрал книжку глубже в планшет. Ковалёв видел, как он это сделал, — аккуратно, бережно, как убирают что-то дорогое, во что уже не очень веришь. И подумал, что этот мальчик, может быть, уцелеет там, где не уцелела батарея Ключарёва. Только потому, что автор оказался рядом и успел сказать.

А сколько их там, по всем фронтам, с серыми книжками в планшетах, у которых автора рядом нет.

Он отогнал эту мысль и развернул карту.

Полк встал к вечеру.

Батареи — не линией, а углом, уступами, в два эшелона, как он учил ещё в Татищеве. Первая линия — в сосняке, на опушке, но не вся, а несколько орудий, для вида, с ложными позициями рядом, с макетами из брёвен и брезента. Вторая линия — глубже, в лесу, на флангах, так, чтобы бить в борт тому, кто пройдёт первую. Малахова он поставил на правом фланге, в деревне, за каменной оградой костёла — оттуда поле простреливалось вдоль, на всю длину. Тюрина — на левом, в овраге, у дороги.

Окопы в песке не держались. Их укрепляли жердями, плетнём, досками от разобранных сараев. Гапонов пригнал откуда-то подводу с мешками — пустыми, из-под муки, — и мешки набивали песком и клали брустверами. Откуда у Гапонова мешки из-под муки на польском плацдарме, никто не спрашивал.

Ночь прошла тихо. Почти тихо. Немцы вешали ракеты, изредка постреливали из миномётов. На той стороне, в лесу, всю ночь гудели моторы.

Ковалёв не спал. Не потому что не мог — потому что не хотел. Сидел в окопе наблюдательного пункта, на краю сосняка, и слушал моторы.

Бурмистров сидел рядом.

— Много, — сказал начштаба.

— Много.

— Как под Понырями.

— Меньше, — сказал Ковалёв. — Но «пантеры».

Бурмистров помолчал.

— Вы говорили, — сказал он, — под Барановичами. Что они остановятся. На реке. И что там мы будем нужны.

— Говорил.

— Вот, остановились.

— Остановились.

— Откуда вы знали?

Ковалёв посмотрел на него в темноте.

— Реки для того и есть, — сказал он. — На реках всегда останавливаются.

Бурмистров ничего не ответил. Но Ковалёв почувствовал, что начштаба в этот раз ответом не удовлетворён. И что он запомнил.

Они пошли утром, в седьмом часу, после артналёта.

Артналёт был короткий, злой, прицельный — по сосняку, по