Майор: Сорокапятка 3 - Андрей Вершинин

Ерёменко судил. У него был свисток — настоящий, судейский, тоже неизвестно откуда. Замполит свистел строго, по правилам, и за каждое нарушение объяснял нарушителю, что именно тот нарушил и почему это неправильно с точки зрения спортивной этики.

Ковалёв не играл. Нога не позволяла. Он стоял у края поля, со зрителями, и смотрел.

Играли плохо. Это было ясно с первой минуты. Лёд был скользкий, валенки скользили, люди падали, мяч улетал куда попало. Никто не умел играть на льду. Половина вообще не умела играть в футбол. Но это не имело никакого значения.

Они играли.

Тюрин носился по полю, как мальчишка. Падал, вставал, снова падал, снова бежал. Кричал что-то своим, махал руками, смеялся. Ковалёв смотрел на него и не узнавал. Он никогда не видел, как Тюрин смеётся. За полтора года — ни разу. А сейчас капитан смеялся — громко, взахлёб, запрокинув голову, лёжа на льду после очередного падения, с мячом в руках.

Бурмистров пропустил три мяча. Каждый раз, пропустив, он молча доставал мяч из ворот, молча выбивал его на середину поля и снова вставал в стойку. С тем же лицом.

На четвёртый раз он поймал. Бросился вбок, в полёт, вытянувшись во весь рост, скользя по льду, — и взял мяч в руки, прижал к груди, и лежал так на льду, и не отпускал.

Зрители взревели.

Бурмистров встал, отряхнулся и выбил мяч. На лице у него было то же выражение, что и всегда. Но Ковалёв видел: уголки рта у начштаба чуть-чуть дрожали.

Мангасарова сидела на снарядном ящике у края поля с сумкой на коленях. Каждые десять минут кто-нибудь подбегал к ней с разбитым носом, с ушибленным локтем, с растянутой ногой. Она перевязывала, мазала йодом, ругалась. Её ругань была слышна на весь лёд. Ругалась она с удовольствием.

— Ну вот что вы за люди, — говорила она очередному пострадавшему. — Три года воевали — целые. А тут за час все побились. Это же лёд. Лёд, понимаете? На нём не бегают. На нём ходят. Аккуратно. Ну куда ты полез опять, я ещё не кончила!

Пострадавший, не дослушав, убегал обратно на лёд.

Счёт никто не вёл. Ерёменко пытался, но сбился на второй половине, когда батареи забили три мяча подряд, а штаб один, и потом оказалось, что один из батарейских был из офсайда, а один штабной вообще забит рукой, и замполит махнул рукой и объявил ничью.

Никто не спорил.

Потом, когда игра кончилась и люди расходились со льда — мокрые, красные, побитые, счастливые, — Мангасарова подошла к Ковалёву. Он всё ещё стоял у края поля.

— Товарищ гвардии подполковник, — сказала она. — Можно спросить?

— Спрашивай.

— Вы после войны кем будете?

Он посмотрел на неё.

Она стояла перед ним, маленькая, в ватнике, в валенках, с сумкой через плечо, с красным от мороза носом. И смотрела на него снизу вверх — серьёзно, без улыбки.

— Не знаю, — сказал он.

Это была правда. Впервые за всю войну — правда. Он знал, чем кончится война. Знал дату. Знал, что будет в сорок пятом, в сорок шестом, в пятидесятом, в шестидесятом. Знал про Гагарина, про Карибский кризис, про Афганистан, про девяносто первый год. Знал всё это — про страну. Но про себя самого, про Виктора Ковалёва, подполковника, двадцати шести лет, после войны, — не знал ничего. В книгах про него ничего не было. Его в книгах не было вообще.

После войны кончится его знание. Он поймал себя на этой мысли и почувствовал что-то странное. Не страх. Что-то похожее на облегчение.

— А ты? — спросил он.

— Я врачом, — сказала Мангасарова сразу, будто давно решила. — Хирургом. Поступлю в институт. Мне сказали, фронтовиков без экзаменов берут.

— Хорошо.

— А вы не знаете, — сказала она, и это не был вопрос.

— Не знаю.

Мангасарова кивнула. Потом сказала:

— Ну и ладно. Узнаете. Ещё есть время.

И ушла к своей санитарной машине.

Ковалёв стоял у края поля и смотрел ей вслед.

Ещё есть время.

Он знал, сколько. До конца войны. И после — сколько угодно. Всё время на свете. Время, про которое он ничего не знал.

Новый год встречали в клубе.

Поросёнка зажарили. Гапонов сам, никому не доверив. Жарил на вертеле, над углями, во дворе у кухни, весь день, поливая чем-то, что пахло чесноком и было, по его словам, «секретный рецепт, от бабки». Запах стоял на весь плацдарм. Ковалёв подозревал, что его чувствовали и немцы.

Столы сдвинули из досок. Скатерти — из простыней, реквизированных у Мангасаровой. На столах — поросёнок, картошка, капуста, консервы, хлеб, водка по норме и ещё сверх нормы, происхождение которой Гапонов объяснять отказался. Ёлка — маленькая, сосновая, срубленная в лесу, украшенная ватой, гильзами от пистолетных патронов и звёздочками, вырезанными из консервных банок.

Пришли все, кто не на посту.

Ерёменко произнёс речь. Короткую — потому что Ковалёв заранее попросил его: две минуты. Ерёменко уложился в полторы. Сказал про то, что это четвёртый военный Новый год. Про то, что в прошлом году встречали его на Днепре, а в позапрошлом — ещё дальше на востоке. Про то, что этот, может быть, последний. Про то, что в следующем году — дома.

Все выпили.

Потом встал Бурмистров. Все притихли. Бурмистров никогда не говорил тостов.

— За тех, кого нет, — сказал он.

И выпил, не чокаясь.

Все встали. Выпили молча.

Ковалёв стоял и думал про поляну под Бобруйском. Про доску на сосне. Про лейтенанта, который любил ехать первым. Про Звонарёва. Про тех, кто утонул на пароме на Висле. Про наводчика, который выстрелил в лоб «пантере», потому что не выдержал. Он думал про всех, и имена шли одно за другим, и он их не считал.

Потом Гапонов поднял кружку.

— За следующий Новый год! — сказал он громко, во весь голос, как кричат ямщики. — Дома! Всем — дома!

— Дома! — закричали все.

Ковалёв выпил.

Он знал, что следующий Новый год многие из них встретят дома. Он знал, что не все. Он не знал кто. Он не