Майор: Сорокапятка 3 - Андрей Вершинин

Потом пела Мангасарова. Потом плясали. Потом кто-то играл на польском аккордеоне с западающей клавишей, и все пели, кто что помнил. Потом было двенадцать часов, и Ерёменко включил приёмник, и из приёмника, сквозь треск и шорох, донёсся голос из Москвы, и бой курантов, и все стояли и слушали, и кто-то плакал.

Потом все опять пили, и ели поросёнка, и смеялись.

Около двух ночи Ковалёв вышел из клуба.

Было морозно, ясно, звёздно. Снег скрипел под валенками. Над плацдармом стояла тишина — полная, глубокая, какой не бывает на войне. Немцы тоже, наверное, встречали свой Новый год. Может быть, тоже жарили что-нибудь. Может быть, тоже пели.

Он постоял, глядя на небо.

Сзади скрипнула дверь. Кто-то вышел. Встал рядом. Бурмистров.

Начштаба закурил. Помолчали.

— Товарищ гвардии подполковник, — сказал Бурмистров. — Можно вопрос?

— Давай.

Бурмистров помолчал ещё. Потом спросил — негромко, глядя не на него, а на звёзды:

— Этот — последний?

Ковалёв знал, о чём он. Не о Новом годе. О войне.

Он мог сказать «не знаю». Он говорил это всем. Женщине на бугре. Кондратовичу. Мангасаровой. Ерёменко. Всем.

Бурмистрову он сказал:

— Последний.

Бурмистров кивнул. Медленно. Один раз. Как кивают, получив подтверждение тому, что и так знали.

Потом докурил, бросил окурок в снег и ушёл обратно в клуб.

Ковалёв остался стоять.

Он думал о том, что сказал правду. Первый раз за всю войну — сказал кому-то правду о том, что знал. Одно слово. Последний. Любой мог бы это сказать в январе сорок пятого. Каждый второй в клубе это говорил. Но Бурмистров спрашивал не каждого второго. Бурмистров спрашивал его.

И он ответил.

Он не знал, правильно ли сделал. Он знал только, что Бурмистров полтора года ходил рядом, видел, что он знает то, чего не может знать, и ни разу не спросил. А теперь спросил. Одно слово. И получил одно слово.

Этого было достаточно. Для них обоих.

Через неделю на плацдарм начали приходить по ночам колонны.

Танки — под брезентом, без фар. Орудия — сотни стволов, которые вставали в лесах, по оврагам, в деревнях, закапывались, маскировались. Снаряды — эшелонами, которые разгружали на том берегу и переправляли ночью по льду и по понтонам. Пехота — свежая, в новых полушубках. Всё это шло ночами, тихо, без огней, и к утру исчезало в лесах.

Плацдарм наполнялся. Как чаша.

Полк получил снаряды. Много. Гапонов на этот раз даже не ездил — привезли сами. Он стоял у штабеля ящиков и смотрел на них с видом оскорблённого мастера, у которого отобрали работу.

— Что, старшина, — спросил Ковалёв. — Скучно?

— Не то, товарищ гвардии подполковник, — сказал Гапонов с тоской. — Когда само привозят — не то.

Ковалёв знал дату. Четырнадцатое января. Он знал её с того самого дня, когда полк переправился на этот песок в августе. Знал и молчал. Теперь до неё оставались дни.

Он не считал их.

Он ходил по расположению, смотрел на людей, на орудия, на землянки, на клуб, на лёд за лесом, где ещё стояли жерди от ворот и торчали колышки Малахова. Смотрел на закуток у кухни, пустой теперь, с выломанной доской. На ёлку, которую так и не разобрали, и которая стояла у клуба, осыпаясь, с гильзами и консервными звёздочками.

Он думал, что больше этого не будет. Никогда. Ни этого плацдарма, ни этой зимы, ни этого футбола, ни этого поросёнка.

Через несколько дней полк пойдёт на запад. И не остановится до Одера.

Зимовали.

В этот раз он не спал.

Летом, под Бобруйском, он проспал всю ночь перед наступлением, потому что знал: будет хорошо. Сейчас он тоже знал, что будет хорошо. Лучше, чем летом. Фронт рухнет за два дня. Танковые армии уйдут в прорыв и не остановятся до Одера. Варшаву возьмут через три дня. Через две недели наши будут на немецкой земле.

Он знал всё это. И не мог спать.

Он лежал на нарах в штабной землянке, в темноте, слушал, как храпит у печки Бурмистров, как потрескивают дрова, как где-то снаружи скрипит снег под сапогами часового, — и смотрел в потолок.

Летом конец войны был далеко. Как звезда. Он думал о нём и не чувствовал его веса. Теперь конец был близко. Так близко, что его можно было потрогать. И каждый, кто погибнет завтра, погибнет за несколько месяцев до конца. А тот, кто погибнет в феврале, — за ещё меньшее. А тот, кто в апреле…

Он остановил эту мысль. Как останавливал её уже много раз. Резко, со скрипом.

Он не будет считать.

Но заснуть не смог.

В шесть утра он вышел из землянки.

Туман. Плотный, белый, морозный. Он стоял над плацдармом сплошной стеной, так что в десяти шагах не было видно человека. Снег под ногами — серый, в сумерках. Воздух — неподвижный, ледяной, колючий.

Плацдарм молчал. Но это была не зимняя тишина, к которой они привыкли за месяцы. Это была другая тишина — натянутая, как струна. Он чувствовал её кожей. В лесах, в оврагах, в деревнях, в капонирах вокруг него стояли сотни стволов, тысячи людей, сотни танков. Все ждали.

Он пошёл по расположению полка.

Орудия стояли в капонирах, расчехлённые, с открытыми затворами. Расчёты — рядом, в окопах, в полушубках, в валенках, с серыми от бессонницы лицами. Никто не курил. Никто не разговаривал. Ждали.

У орудия Тюрина он остановился.

Тюрин стоял у станины, в полушубке, без шапки, и смотрел на запад, в туман. Как всегда. Как летом под Бобруйском. Как весь прошлый год.

— Готов? — спросил Ковалёв.

— Готов, товарищ гвардии подполковник.

Ковалёв постоял рядом. Он хотел сказать что-нибудь. Как летом: сегодня будет хорошо, Тюрин. Он не сказал. Не потому что не верил — верил. А потому что летом это были слова, а сейчас они весили слишком много.

— Держись за мной, — сказал он вместо этого. — Сегодня твоя батарея — во втором эшелоне.

Тюрин посмотрел на него.

— Почему?

— Потому что так надо, — сказал Ковалёв.

Он и сам не знал почему. Точнее — знал, но не хотел знать. Батарею Тюрина можно было поставить в голову колонны. Она была лучшей в полку. Но он не поставил. Он поставил её во второй эшелон, за Малаховым, за молодым лейтенантом с серой книжкой. И сделал это вчера вечером,