Как я съел ваши фаерболы 3 - Кирилл Геннадьевич Теслёнок
На табличке золотом отливали цифры 299.
— Господин Ярослав, третий этаж, — ровно проговорил он в гарнитуру, контролируя дыхание, хотя пульс взлетел. — Наблюдаю пространственную аномалию. Не могу выйти, не выпускает. Запрашиваю…
В наушнике стояла тишина. Не привычный белый шум пустой частоты и не статический треск «глушилки». Лишь мерзкая ватная немота, словно его барабанную перепонку залили монтажной пеной.
Боец вдавил кнопку аварийного маяка на груди. Система пискнула, но диод не загорелся зелёным. Сигнал ушёл в никуда.
Он сглотнул. Перехватил автомат поудобнее и быстро двинулся вперёд по коридору. Ковролин глушил шаги.
Двести девяносто девять. Триста. Триста один. Двести девяносто девять. Триста. Триста один…
Двери мелькали сливающимся конвейером. Воздух вокруг внезапно загустел, сделался липким, тяжело оседая в лёгких. Пахло сухими дикими розами и пылью… про такой букет ничего не говорили на инструктаже.
Боец резко затормозил, вглядываясь в сумрак коридора. Там, метрах в сорока впереди, замерла одинокая фигура в чёрной броне КМН.
— Ты кто? — боец вскинул ствол. — Почему покинул пост? Назовись!
Фигура одновременно с ним вскинула оружие, целясь в ответ.
Боец сглотнул. Палец дрожал на спусковом крючке…
Ярослав. 3 часа ночи
Дождь к трем часам ночи не просто не унялся, он озверел. В такую погоду даже призраки сидят дома.
Я стоял в глубине кирпичной арки, в парадном пальто Корнея, и слушал ночь. Завод напротив упорно чадил всеми тремя трубами.
Наушник в ухе ожил.
— Альфа, это Гнездо, — голос Гаранина был ровным, как строчки в уставе. — Тепловой датчик на северном периметре. Одиночная цель. Камера три подтверждает. Пешеход.
— Своими словами расскажи, Гаранин. У меня тут не кинотеатр.
— Мужчина. Плащ тёмный, тяжёлый, капюшон глубокий. Идёт по осевой линии улицы. Не по тротуару, командир. По самой середине дороги.
— Скорость?
— Вот в этом и странность, — Гаранин помолчал секунды три, что для него было не совсем обычно. — Он не спешит. Ливень стеной, а он идёт, как на дачу за огурцами. Шаг ровный, метр десять, как по метроному. Ни разу не сбился. Люди так не ходят, командир. Люди лужи обходят.
— А он?
— А он в них наступает. Чётко в середину каждой.
Я закрыл глаза и втянул воздух.
Это было всё равно что искать нотку жасмина в горящем мусорном баке. Комбинат через дорогу исправно гнал в атмосферу свой фирменный коктейль — горелая медь, дохлая мана, — и обычный нос сдох бы на первом же вдохе. Даже у Высшего Хищника.
Но я уже привык к смогу, и отсекал слой за слоем. И там, под всем этим, на самом дне, нашел их. Сухие цветы, старую бумагу и вековую пыль.
Тот самый запах, который я в последний раз учуял над половинками Адлера. Он висел в воздухе двора плотно, отчётливо, как будто кто-то распахнул дверь склепа и забыл закрыть.
[Чёрный Желудок]: Обнаружен деликатес класса «Высший». Выдержка: 900+ лет. Начинаю слюноотделение.
«Уймись», — мысленно рыкнул я. Желудок обиженно булькнул где-то под рёбрами.
Пришёл, ублюдок. Девять веков жрал всё, что шевелится, обходил ловушки, смеялся над охотниками — а на раненую косулю в жёлтом дождевике купился, как первокурсник на «бесплатную пиццу в деканате».
Сам идёт и лезет в тарелку. Даже ловушки раскладывать не надо.
Я коснулся тангенты.
— Мелкая, цель заходит в сектор Б. Держи крышу и пожарные лестницы. Как поняла, приём.
Шипение.
— Мелкая, приём.
Шипение стало глуше, словно кто-то накрыл эфир подушкой.
Я выругался — любя, по-семейному — и потянулся к ней напрямую. Кровь к крови. Связь Близнецов надежнее любой рации. С рождения я чувствовал Диану, как чувствуют собственную руку. Когда ей было больно, у меня ныли те же места. Когда она врала маме, у меня чесался нос.
Я потянулся, но упёрся в какую-то розовую вату. Сладковатая, плотная, как будто разум сестры завернули в три слоя ватного одеяла и сверху полили сиропом.
Она была где-то рядом. Но между нами стояло нечто, и это нечто вежливо улыбалось.
Угодила в морок? Тварь ещё до ворот не дошла, а её аура уже стелилась по крышам, как газ.
«Заигралась с огоньками, — подумал я, и в горле встал колючий ком. — Говорил же: не смотри на красивое. Это приманка. Всё красивое здесь сегодня — приманка, кроме меня».
Выбор был мерзкий, как налоговое уведомление. Сорваться на крышу — сейчас, немедленно, найти Мелкую, — и упустить тварь. Она сожрёт Соню с Волчонком, оближет тарелку и растворится. Второго шанса не будет. Или…
Или доверить сестру чужим людям.
Альфа не тот, кто сильнее всех. Он выбирает, кем рискнуть, и потом живёт с этим.
— Гаранин, — мой голос был спокойным. Я сам удивился, какой он спокойный. — Диана не на связи. Она на крыше корпуса Б, живая, но, вероятно, под мороком.
— Понял. Снимаю двойку с резерва…
— Одного. Одного человека, лучшего, и пусть идёт медленно и не верит собственным глазам. Если увидит на крыше двух Диан, пусть тащит обеих, потом разберёмся. Остальной резерв держать. Работаем по плану.
— Командир, — Гаранин сделал паузу. — Это ваша сестра.
— Именно поэтому я и говорю это вслух, капитан, а не бегу туда сам. Работаем.
— Принял. Ершов, третья лестница, крыша Б. Глаза не включать, только руки.
Я выдохнул. Внутри всё скручивало — ватная дымка на месте сестры зудела, как фантомная боль, — но я задвинул это в тот же подвал, где уже лежали похороны Риты, заплаканные глаза Сони и три последние Гастрономические сводки.
Подвал был вместительный. Альфам другие не выдают.
— Гнездо, где цель?
— Подходит к перекрёстку у складов. Внимание… остановился.
Я видел это место с закрытыми глазами, запахи сами рисовали образы в мозгу. Перекрёсток, от которого расходились три переулка. Все три мы перекрыли ещё днём, и перекрыли красиво: не блокпостами, не магией, упаси Бездна, магию тварь чует, как я чую шашлык. Просто «прорвало трубу». Просто «идёт замена кабеля». Просто перевёрнутая фура с гнилой капустой, вокруг которой даже мороку было бы противно идти.
Воронин лично утверждал каждую декорацию. У человека, я подозреваю, погиб в душе театральный художник.
— Что он делает?
— Стоит перед фурой. Смотрит, — голос оператора дрогнул. — Командир, у меня по картинке… он реальный. Дождь с капюшона течёт. С плеч брызги летят.