Майор: Сорокапятка 3 - Андрей Вершинин

Лейтенант помолчал.

— И последнее, ниже, отдельно, — сказал он. — «Автор неизвестен. По стилю — фронтовой офицер, не штабной. Артиллерист, воевавший на прямой наводке. Хотел бы с ним поговорить». И подпись. Штойбер. Октябрь сорок четвёртого.

Он опустил книжку.

В комнате было тихо. За окном, в парке, полк разводил костры. Слышались голоса, смех, скрип снега.

Ковалёв стоял у окна и смотрел в стену.

Применимо только при условии.

Он написал эту оговорку в мае сорок третьего. В Татищеве. Ночью, при коптилке, после того как Ключарёв процитировал ему пункт четвёртый наизусть, как Писание, и Ковалёв понял, что книжку читают как устав — буквально, без понимания, без условий. Он написал оговорку. Две строчки. «Применимо только при условии…» Отправил в штаб фронта. Ему ответили: тираж утверждён. Изменения не принимаются. Оговорку не напечатали.

А через два месяца под Понырями Ключарёв подпустил «фердинанды» на пятьсот метров. Как было написано.

И вот теперь — октябрь сорок четвёртого, немецкий гауптман, карандаш, зюттерлин. Применимо только при условии, что лобовая броня пробивается. Почти слово в слово. Его слова. Которые никто не напечатал. Которые никто на его стороне не прочитал.

Прочитал враг.

Не прочитал — додумал. Сам. Взял его книжку, прочитал её так, как её надо было читать, увидел противоречие между пунктами, понял, что автор это знал, понял, что оговорку не напечатали, — и дописал её сам. На полях. Карандашом.

Автор знает своё ремесло. Хотел бы с ним поговорить.

— Товарищ гвардии подполковник, — сказал переводчик осторожно. — Это что-то важное?

Ковалёв посмотрел на него.

— Нет, — сказал он. — Так. Интересно.

— Отправить в штаб корпуса? С остальными бумагами?

— Нет, — сказал Ковалёв. — Это я оставлю.

Переводчик посмотрел на него, потом на книжку. Ничего не сказал. Отдал.

— Спасибо, — сказал Ковалёв. — Иди.

Переводчик ушёл.

Ковалёв сел на немецкую койку. Держал книжку на коленях. Смотрел на карандашные строчки на полях, которые не мог прочитать, но теперь знал наизусть.

Он думал про этого Штойбера.

Гауптман. Капитан, по-нашему. Противотанкист, раз у него на столе такая книжка. Командир батареи, может быть, или дивизиона. Педант — это было видно по почерку, по аккуратности, по тому, как он подчеркнул главное два раза. Умный. Умнее, чем штабные в штабе фронта, которые сказали Ковалёву: тираж утверждён. Умнее, чем Ключарёв, который читал книжку как Писание. Умнее, может быть, всех, кто держал эту книжку в руках, — кроме автора.

И он был на той стороне.

Он читал эту книжку, чтобы понять, как русские будут стрелять по его танкам. Чтобы знать, где они ошибутся. И нашёл, где они ошибутся. И написал: хорошо для нас. Но жаль.

Жаль.

Ковалёв думал, что это, наверное, самое странное, что с ним случилось за всю войну. Не попадание сюда, не знание будущего, не чужое тело. А вот это. Что единственный человек на земле, который понял его книжку до конца, — немецкий капитан. Враг. Который хотел бы с ним поговорить.

Он подумал, что где-то этот Штойбер сейчас есть. Живой или нет. Если живой — отходит на запад, к Одеру, со своей батареей. С теми, кто остался. Может быть, завтра полк встретится с ним. Может быть, его батарея будет стоять напротив. И он будет стрелять по полку. А полк — по нему. И он, Штойбер, будет знать, как полк будет стоять, потому что прочитал его книжку. И полк будет стоять так, как написано в пунктах шестом и девятом, — флангом, крест-накрест. И Штойбер будет знать это.

А Ковалёв будет знать, что Штойбер знает.

Он закрыл книжку.

Вечером, у костра в парке, он нашёл молодого лейтенанта с третьей батареи. Того, с аккуратным пробором, с серой книжкой в планшете. Которому на Висле сказал: забудь пункт четвёртый.

Лейтенанта звали Сомов. Ковалёв узнал это ещё осенью, после Магнушева, — и с тех пор не забывал.

— Сомов, — сказал он. — Книжка твоя с собой?

— С собой, товарищ гвардии подполковник.

— Дай.

Сомов достал. Серую, потрёпанную, с загнутыми уголками, с пятнами. Русскую.

Ковалёв открыл её на пункте четвёртом. Потом открыл немецкую — на том же месте. Положил рядом, на колено.

Сомов смотрел.

— Это что, товарищ гвардии подполковник?

— Немецкий перевод, — сказал Ковалёв. — Нашли в усадьбе. У ихнего противотанкиста.

— Они её перевели? — Сомов не поверил. — Нашу?

— Перевели.

Сомов взял немецкую книжку в руки. Осторожно, как берут что-то опасное. Посмотрел на готический шрифт. На поля. На карандаш.

— А это что?

— Это он написал, — сказал Ковалёв. — Немец. На полях. Про пункт четвёртый.

— Что написал?

Ковалёв помолчал.

— То же, что я тебе сказал на Висле, — сказал он. — Забудь пункт четвёртый. Бей в борт.

Сомов долго смотрел на немецкие карандашные строчки. Потом на свою русскую книжку, где поля были чистые. Потом на Ковалёва.

— Товарищ гвардии подполковник, — сказал он медленно. — А почему у нас этого не написали? В нашей? Если даже немец понял?

Ковалёв посмотрел на костёр.

— Потому что тираж был утверждён, — сказал он.

Сомов не понял. Ковалёв видел, что не понял. И не стал объяснять.

Он забрал у Сомова обе книжки. Потом подумал и вернул ему русскую.

— Возьми карандаш, — сказал он.

Сомов достал карандаш.

— Пиши на полях. У пункта четвёртого. Пиши: «Применимо только при условии, что лобовая броня противника пробивается с данной дистанции. Если не пробивается — в лоб огня не открывать. Пропускать. Бить в борт».

Сомов писал. Медленно, старательно, мелким аккуратным почерком. Ковалёв смотрел, как карандаш ходит по серым полям.

— Написал.

— Теперь каждому, у кого такая книжка есть, — сказал Ковалёв, — в полку — перепиши. Всем комбатам. Всем командирам орудий. Сам. Своей рукой. Понял?

— Понял, товарищ гвардии подполковник.

— Скажешь — приказ командира полка.

— А если спросят, откуда?

Ковалёв подумал.

— Скажешь — из немецкого перевода, — сказал он. — Немец дописал.

Сомов посмотрел на него странно. Потом кивнул. Встал, козырнул и пошёл к своей батарее, держа книжку в руке, раскрытой, как держат что-то, что нельзя уронить.

Ковалёв остался у костра один.

Он