Майор: Сорокапятка 3 - Андрей Вершинин

Он думал о том, что правило, которое он написал два года назад, наконец дописано. Не им — немцем. Не в типографии — на полях, карандашом. Не для трёх фронтов — для одного полка. И не автором, а лейтенантом Сомовым, который не знает, что автор — вот он, сидит у костра.

Всё было неправильно. И всё было правильно.

Он открыл немецкую книжку снова, на последней записи. Там, где было написано: автор неизвестен. Фронтовой офицер. Артиллерист. Хотел бы с ним поговорить.

Он подумал, что, может быть, когда-нибудь поговорит.

Он спрятал книжку в планшет, туда, где лежали письмо Сычёва и фотография мальчика с оттопыренными ушами.

Он дописал.

Граница была отмечена столбом.

Не нашим — немецким. Полосатым, выцветшим, с жестяной табличкой, на которой готическими буквами было написано что-то длинное. Столб стоял у дороги, на опушке соснового леса, накренившись, с сугробом у подножия. За ним дорога шла дальше, такая же, как до него: асфальтовая, ровная, обсаженная берёзами, с белыми километровыми камнями.

Полк подошёл к нему в сумерках двадцать девятого января.

Колонна остановилась сама. Никто не давал команды. Головная машина притормозила у столба, за ней вторая, третья, и через минуту стоял весь полк — машины, тягачи, орудия, сани Гапонова, санитарная машина Мангасаровой. Люди вылезали из кабин, спрыгивали с прицепов, слезали с саней. Подходили к столбу. Стояли.

Ковалёв вышел из машины.

Кто-то из бойцов — Ковалёв не видел кто — уже приколачивал к соседней сосне доску. Доска была от снарядного ящика, на ней углём, крупными неровными буквами было написано:

«Вот она — Германия».

Больше ничего. Ни восклицательного знака, ни ругательства. Просто — вот она.

Люди стояли и смотрели на доску, на столб, на дорогу за столбом.

— Товарищ гвардии подполковник, — сказал рядом Ерёменко тихо. — Дошли.

— Дошли, — сказал Ковалёв.

Он смотрел на дорогу за столбом и думал, что он знал этот момент. Видел его на фотографиях. Столб, доска, солдаты. Сотни таких фотографий, из разных мест — Восточная Пруссия, Силезия, Бранденбург. Везде одно и то же. Столб. Доска. Вот она.

Теперь он стоял на этой фотографии.

— Ну что, — сказал Бурмистров, подходя. — Поехали?

— Поехали.

Колонна двинулась. Проехала мимо столба. Мимо доски.

За столбом была та же самая земля. Тот же снег. Те же сосны. Только деревни стали другие.

Деревни стояли пустые.

Это было первое, что Ковалёв понял в Германии. Не разрушенные — пустые. Целые дома, с черепичными крышами, с белёными стенами, с аккуратными заборами, с палисадниками. Целые окна, со стёклами, с занавесками. Целые двери — закрытые, иногда запертые. Сараи, хлева, амбары. Всё целое. И никого.

Немцы ушли. Бежали на запад, к Одеру, за Одер, куда угодно, — впереди наших танков. Бежали на подводах, на машинах, пешком, с тележками, с детьми. Бросили всё. Ковалёв видел то, что они бросили на дорогах: перевёрнутые повозки с тюками, чемоданы, детские коляски, швейные машинки, часы, перины. Мёртвых лошадей. Иногда — мёртвых людей, стариков, замёрзших в кюветах.

А в домах — всё осталось. Мебель. Посуда. Одежда в шкафах. Еда в погребах. Картины на стенах. В одном доме Ковалёв видел на столе накрытый ужин — тарелки, ложки, остывший суп в супнице, хлеб на доске. Люди встали из-за стола и ушли. Не доев.

Полк смотрел на это молча.

Ковалёв знал, что будет дальше. Не в его полку — вообще. Он знал, что было в Германии в сорок пятом. Читал. Про то, что делали наши солдаты, пришедшие сюда через сожжённую Белоруссию, через Украину, через лагеря, которые они видели своими глазами. Про месть. Про то, что сначала никто не останавливал, а потом стали — приказами, трибуналами, расстрелами. Он знал и то, что об этом будут молчать сорок лет, а потом будут кричать ещё сорок, и что правды не будет ни в молчании, ни в крике, а будет она где-то между.

Он не мог остановить это везде. Он мог остановить это в своём полку.

Вечером, на первом ночлеге на немецкой земле, он собрал командиров батарей.

— Приказ, — сказал он коротко. — Никого не трогать. Ни стариков, ни женщин, ни детей. Ничего не жечь. Ничего не ломать без надобности. Кто нарушит — трибунал. Без разговоров.

Комбаты слушали молча.

— Товарищ гвардии подполковник, — сказал кто-то. — А если…

— Никаких если.

— А трофеи?

— Трофеи — то, что для полка. Еда, горючее, лошади, сани. Остальное — не трогать.

— А если свои не поймут? — спросил Тюрин тихо. — Люди злые. У половины дома сожгли.

— Поймут, — сказал Ковалёв. — Ерёменко объяснит.

Ерёменко объяснял всю ночь. Ходил по батареям, по домам, где стояли на постое бойцы, сидел с ними, говорил. Ковалёв не слышал, что именно. Он знал только, что замполит вернулся под утро, серый от усталости, и сел у печки, и долго молчал.

— Ну? — спросил Ковалёв.

— Злые, — сказал Ерёменко. — Очень злые. — Он помолчал. — Но поймут. Я им сказал то же, что тогда Кондратовичу. Под Бобруйском. Про сарай.

— Помогло?

— Не знаю, — сказал Ерёменко. — Посмотрим.

На третий день в Германии Кондратович зашёл в дом.

Ковалёв видел это случайно. Полк стоял в деревне на привале, в полдень, и он шёл по улице от штабной машины к батареям. Мимо дома — обычного, двухэтажного, с черепицей, с палисадником, — и увидел, как в дверь входит Кондратович. С винтовкой.

Он пошёл за ним.

Дверь была открыта. В сенях — темно, пахло яблоками и печкой. Дальше — комната, кухня. В кухне топилась печь. У печи сидела старуха.

Немка. Лет семидесяти, может, больше. Маленькая, сухая, в чёрном платье, в чёрном платке. На коленях у неё сидел мальчик — лет четырёх, светловолосый, в вязаной кофте. Старуха прижимала его к себе обеими руками и смотрела на Кондратовича.

Она не бежала. Может, не успела. Может, не смогла — старая. Может, не захотела.

Кондратович стоял посреди кухни с винтовкой в руках и смотрел на неё.

Ковалёв остановился в дверях. Кондратович его не видел. Старуха — видела. Она перевела взгляд на него — на офицерские погоны — и снова на Кондратовича. И прижала мальчика крепче.

Никто ничего не говорил.

Ковалёв стоял в дверях и