Майор: Сорокапятка 3 - Андрей Вершинин

— Потери?

Пауза.

— Потерь нет, товарищ гвардии подполковник. Один ранен легко. Остался в строю.

Ковалёв опустил трубку.

Потерь нет.

Он сел на ящик у окна. Ноги не держали. Он сидел и смотрел в стену и чувствовал, как у него трясутся руки. Не от страха. От чего-то другого, чему он не знал названия. Облегчение? Не только. Что-то ещё. Что-то, похожее на стыд.

Он полтора месяца держал Тюрина в резерве. Чтобы Тюрин дожил. А когда пришлось — Тюрин сделал всё лучше всех. Без потерь. Потому что он был лучший. Потому что его батарея была лучшая. Потому что его место было — впереди. А он держал его сзади.

И все это видели.

Вечером Тюрин пришёл к нему в блиндаж. Сам. Встал у двери, козырнул.

— Разрешите, товарищ гвардии подполковник.

— Заходи.

Тюрин вошёл. Сел на ящик. Помолчал.

— Товарищ гвардии подполковник, — сказал он. — Можно я скажу? Один раз. И больше не буду.

— Говори.

— Я не знаю, почему вы меня держите сзади, — сказал Тюрин медленно. — Вы сказали — не спрашивай. Я не спрашиваю. Но я вот что скажу. — Он помолчал. — Сегодня я держал. И удержал. И людей не потерял. Значит, я могу. Значит, меня не надо беречь.

Ковалёв молчал.

— Люди видят, — сказал Тюрин. — Мои видят, что их берегут. Другие видят, что моих берегут, а их нет. Это нехорошо, товарищ гвардии подполковник. Для полка нехорошо.

— Знаю, — сказал Ковалёв.

— Тогда поставьте меня туда, где надо, — сказал Тюрин. — Как всех.

Ковалёв посмотрел на него.

Он хотел сказать: да. Хотел сказать: завтра — в Кюстрин, на прямую, как все. Так было правильно. Так должен был сказать командир полка.

— Подумаю, — сказал он.

Тюрин посмотрел на него ещё. Потом встал, козырнул и вышел.

Ковалёв сидел в блиндаже и смотрел на дверь.

Старый город взяли двадцать девятого.

Штурм шёл два дня — через Варту, через рвы, через валы, под огнём из бастионов. Полк стрелял прямой наводкой через реку — по амбразурам, по бойницам, по орудийным казематам в старых кирпичных стенах. Стены были толстые, прусские, построенные сто, двести лет назад, и снаряды отскакивали от них, выбивая только кирпичную крошку. Тогда били в одну точку — снаряд за снарядом, орудие за орудием, — пока в стене не появлялась дыра.

Батарея Тюрина стреляла тоже. Ковалёв поставил её на прямую, на берегу Варты, с остальными. Как всех.

Тюрин ничего не сказал. Только посмотрел.

Двое суток Ковалёв не отходил от наблюдательного пункта. Смотрел на тюринские орудия. Каждый раз, когда рядом с ними рвался немецкий снаряд, у него останавливалось сердце. Каждый раз, когда дым рассеивался и орудия стреляли снова, — начинало биться.

Тюрин не потерял никого.

Ночью с двадцать девятого на тридцатое гарнизон пошёл на прорыв.

Это было похоже на Бобруйск. Только меньше. И отчаяннее. Немцы — те, кто остался в крепости, несколько сотен, может, тысяча — пошли ночью из старого города на запад, через плотины, через каналы, через наши позиции, к своим. Без танков. Без артиллерии. С автоматами, с фаустпатронами, с гранатами. Молча.

Их встретили пулемёты пехоты и осколочные полка.

Ковалёв не смотрел. Он стоял на наблюдательном пункте и слушал. Выстрелы. Взрывы. Крики. Как тогда, под Бобруйском. Только теперь он не считал волны. Он вообще ничего не считал.

К утру стихло.

Утром из тумана выходили пленные.

Их было много. Меньше, чем под Бобруйском, но много. Грязные, оборванные, контуженные, раненые. С поднятыми руками, с белыми тряпками. Шли по одному, по двое, группами. Их собирали на дамбе, у разрушенного моста, сажали на землю, под охраной.

Ковалёв не пошёл на них смотреть. Он сидел в блиндаже и пил чай, который принёс Гапонов, и пытался согреться.

Около полудня в блиндаж вбежал переводчик.

Тот самый — лейтенант, учитель из Куйбышева, в очках. Запыхавшийся, с раскрасневшимся лицом, с листком в руке.

— Товарищ гвардии подполковник, — сказал он. — Там… среди пленных… Я составлял списки. Офицеров. Для штаба корпуса. И там…

Он протянул листок. Ковалёв взял.

Список. Фамилии, звания, части. Латиницей и кириллицей. Почерк переводчика — торопливый, неровный.

Одна строчка была подчёркнута. Дважды. Как на полях той книжки.

«Hptm. Erich Steuber. Pz.Jg.Abt.…»

Гауптман Эрих Штойбер. Противотанковый дивизион.

Ковалёв смотрел на эту строчку.

— Это он? — спросил он. Голос опять был чужой. — Тот?

— Не знаю, товарищ гвардии подполковник, — сказал переводчик. — Может быть, однофамилец. Штойберов в Германии много. Но — гауптман. И противотанкист. И я спросил его, не стоял ли он в январе в Польше, в усадьбе, при штабе артиллерии. Он сказал — стоял. Уходили ночью, в спешке. Бросили всё. И книги.

Ковалёв встал.

Он постоял посреди блиндажа. Потом взял с нар планшет. Открыл. Достал оттуда серую книжку — немецкую, с готическим шрифтом, с карандашными строчками на полях у пункта четвёртого.

Положил её в карман шинели.

— Где он? — спросил он.

— На дамбе, товарищ гвардии подполковник. С офицерами. Отдельно.

— Пошли.

Они вышли из блиндажа.

Было серо, сыро, ветрено. С Одера тянуло холодом. Над старым городом ещё поднимался дым, но стрельбы уже не было. Тишина. Только ветер, и где-то далеко — моторы, и совсем рядом — голоса пленных на дамбе.

Офицеров держали отдельно — у разрушенного моста, у бетонной опоры. Человек пятнадцать. Сидели на земле, на камнях, на шинелях. Кто-то курил. Кто-то лежал, закрыв глаза. Кто-то сидел неподвижно, глядя в одну точку. Охрана стояла вокруг.

Переводчик показал рукой.

У самой опоры, отдельно от других, сидел человек.

Худой. Невысокий. Лет сорока, может, меньше — трудно было сказать, лицо было серое от копоти и усталости. В грязной шинели с погонами гауптмана. Без фуражки. Голова перевязана — неумело, чьим-то бинтом, уже побуревшим. На коленях у него лежали очки. Круглые, в тонкой металлической оправе. Одно стекло треснуло.

Он протирал очки. Медленно. Тщательно. Краем шинели. Сначала одно стекло, потом другое. Потом снова первое. Как будто ничего важнее на свете не было.

Ковалёв остановился в нескольких шагах.

Он смотрел на этого человека. На его руки — тонкие, длинные, с грязью под ногтями, с чернильным пятном на среднем пальце правой руки. Такое пятно бывает у тех, кто много пишет. Карандашом. На полях.

Человек почувствовал взгляд. Поднял