Майор: Сорокапятка 3 - Андрей Вершинин

Посмотрел на Ковалёва. На его погоны. На ромб на рукаве — чёрный, с красным кантом, со скрещёнными стволами. Знак истребительно-противотанковой артиллерии.

Что-то мелькнуло у него в глазах. Узнавание — не человека, а ромба. Профессиональное. Как у немецкого майора под Бобруйском.

Он надел очки. Посмотрел ещё раз — уже через стёкла, через трещину.

И медленно, с усилием, встал. Выпрямился. Одёрнул шинель. Как встают перед старшим по званию. Даже здесь. Даже в плену.

Ковалёв стоял и смотрел на него.

Он не знал, что сказать. Он думал об этом с января — с той усадьбы, с той книжки. Думал: если встречу — что скажу. И так и не придумал.

Он не сказал ничего.

Он повернулся к переводчику.

— Этого — ко мне, — сказал он. — Вечером. В блиндаж. Под охраной. Скажешь в штабе корпуса — для допроса. Специалист. Противотанкист. Мне надо.

— Есть, — сказал переводчик.

Ковалёв ещё раз посмотрел на Штойбера. Штойбер стоял прямо, в треснувших очках, и смотрел на него.

Потом Ковалёв повернулся и пошёл обратно. По дамбе. Мимо пленных. Мимо разрушенного моста. Мимо дымящегося старого города.

В кармане шинели лежала серая книжка.

Взяли.

Его привели в девятом часу вечера.

Двое автоматчиков из комендантского взвода — один впереди, один сзади. Штойбер шёл между ними, пригнув голову под низкой притолокой блиндажа, в той же грязной шинели, с той же побуревшей повязкой. Очки он держал в руке. Войдя, остановился у порога, выпрямился и надел их.

Блиндаж был немецкий, трофейный, хороший — в три наката, с печкой, со столом из снарядных ящиков, с лампой-коптилкой из гильзы. На столе — чайник, две кружки, хлеб, банка тушёнки. Гапонов накрыл. Ковалёв не просил. Когда спросил, зачем две кружки, старшина пожал плечами:

— Пленный тоже человек, товарищ гвардии подполковник. Чай пьёт.

Переводчик сидел в углу, на нарах, с блокнотом на коленях.

— Автоматчикам — снаружи, — сказал Ковалёв. — У двери.

Автоматчики переглянулись, но вышли. Дверь закрылась.

Штойбер стоял у порога. Смотрел на Ковалёва. На стол. На чайник. На переводчика в углу. Лицо у него было неподвижное — лицо человека, который приготовился ко всему и ничего не ждёт.

— Садитесь, — сказал Ковалёв.

Переводчик перевёл. Штойбер помедлил и сел — на ящик, напротив, прямо, не касаясь спиной стены. Руки положил на колени.

Ковалёв налил чаю в обе кружки. Одну подвинул к нему.

Штойбер посмотрел на кружку. Потом на Ковалёва. Потом снова на кружку. Не взял.

— Скажи ему, — сказал Ковалёв переводчику, — что это не допрос. Мне не нужны его позиции, его часть, его командиры. Война кончается. Мне это всё не нужно.

Переводчик сказал. Штойбер выслушал. Что-то ответил — коротко, сухо.

— Он говорит, — перевёл лейтенант, — что господин подполковник вызвал его для допроса. Так ему сказали. Что он готов отвечать на вопросы в пределах, допустимых конвенцией. Имя, звание, номер.

— Имя, звание я знаю, — сказал Ковалёв. — Номер мне не нужен.

Он полез в карман шинели, висевшей на гвозде. Достал серую книжку. Положил на стол, между кружками. Раскрыл на пункте четвёртом. Развернул к Штойберу.

Штойбер посмотрел на книжку.

Ковалёв видел, как у него меняется лицо. Медленно, как тает лёд. Сначала — непонимание. Потом — узнавание. Он наклонился. Поправил очки. Посмотрел на поля — на свои строчки, свой карандаш, своё подчёркивание. Протянул руку — тонкую, с чернильным пятном на пальце, — и коснулся страницы. Осторожно. Как касаются чего-то, что считали потерянным.

Потом поднял глаза.

И сказал что-то. Тихо. Не переводчику — Ковалёву.

— Он спрашивает, — сказал переводчик, — где вы это нашли.

— В усадьбе. В Польше. В январе. На столике у окна, наверху. Со стопкой уставов и с романом.

Переводчик перевёл.

Штойбер слушал. Потом вдруг — Ковалёв этого не ожидал — коротко, беззвучно засмеялся. Одним дыханием. И покачал головой.

— Он говорит, — перевёл лейтенант, — что роман был плохой. Что он его так и не дочитал. А эту книжку перечитывал много раз. И жалел, что бросил. Когда уходили, была ночь, приказ — за десять минут, он взял только планшет с картами.

— Скажи — я её не отправил в штаб. Оставил себе.

Штойбер выслушал. Посмотрел на Ковалёва внимательно.

— Он спрашивает — почему.

Ковалёв подумал.

— Хотел знать, кто дописал.

Переводчик перевёл. Штойбер долго молчал. Потом взял кружку. Отпил чаю. Поставил. И впервые за весь вечер откинулся спиной на стену.

Разговор пошёл.

Ковалёв потом вспоминал его, как вспоминают хороший разговор с хорошим собеседником, — не словами, а ощущением. Они говорили долго. Часа два, может, три. Коптилка дважды гасла, и Гапонов, стоявший, как оказалось, всё это время за дверью, дважды входил и поправлял фитиль, и приносил ещё чаю, и снова выходил, ни на кого не глядя.

Переводчик переводил. Сначала медленно, запинаясь на технических словах. Потом быстрее. Потом Ковалёв заметил, что лейтенант уже не переводит дословно, а передаёт смысл, и что Штойбер тоже это заметил, и говорит медленнее и проще, чтобы переводчику было легче.

Они говорили о ремесле.

О дистанциях. О бронепробиваемости. О том, как ставить орудие, чтобы оно видело борт танка, идущего на соседа. О ложных позициях, о кинжальном огне, о смене позиций. О том, почему «пантеру» нельзя бить в лоб, а «тигра» можно — с правильной дистанции, правильным снарядом, если повезёт. О том, что немецкие наводчики лучше обучены, а русские — злее. О том, что немецкие пушки точнее, а русские — проще и надёжнее. О зиме, которая одинаково убивает и тех и других.

Штойбер говорил сухо, точно, без лишних слов. Как пишут наставления. Когда что-то было важно, он повторял это дважды. Когда был не уверен — говорил: «так мне кажется». Когда не знал — говорил: «не знаю». Он ни разу не хвастался. Ни разу не соврал — Ковалёв это чувствовал, как чувствуют фальшивую ноту.

И он ни разу не сказал ничего о своей части, о своих позициях, о своих командирах. Ковалёв ни разу не спросил.

Около одиннадцати Штойбер сказал:

— Я хочу рассказать вам одну вещь. Про пункт четвёртый. Почему я написал то, что написал.

Переводчик перевёл. Ковалёв кивнул.

Штойбер помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил — медленнее, чем раньше.

— Летом сорок третьего, — переводил лейтенант, — я был на Восточном