Реликтомант 2 - Аристарх Риддер

— Большой, — добавила она. — Как мой, только большой.

Миша покачал головой.

— Не выйдет, — сказал он. — Мы так с башни спалим весь лес кругом. А потом и саму башню тоже.

Забавно, они поменялись ролями. Обычно это Эля объясняла Мише что и как работает, и почему что-то не получится.

Но, что ни говори, а в том что касается практической части, Михаэль мыслил почти всегда довольно логично и приземлённо. А вот Эля, напротив, часто давала волю слишком буйной фантазии. В этом они с Соней были похожи больше, чем с братом.

— Эля, — сказал я. — Я, конечно, понимаю, что ты крепко сжилась со своей игрушкой. Но нет, огнемёта на башне не будет. Миша прав.

Эля насупилась, но спорить не стала. Она вообще спорит только тогда, когда чувствует, что права.

— А что будет? — спросил Миша.

— Рогатка! — крикнули с улицы. — Большая!

Соня возилась с деревом-хранителем неподалёку и, услышав наш разговор, вошла внутрь.

— Нет, Соня, никакой рогатки мы не сделаем, — ответил я. — Но карманы у тебя, конечно, проверить надо.

Карманы проверять я, разумеется, не стал. Однако лицо у ребёнка на этих словах стало такое, что уже было и не надо.

Рогатка у меня в гараже валялась. Детская, магазинная, с пластиковой ручкой и красной резинкой, привезённая племянником лет пятнадцать назад и с тех пор кочевавшая с полки на полку. Как оружие я её даже не рассматривал никогда, потому что смысла в этом ровно ноль.

— Кто это тебе рассказал про рогатки?

— Не скажу.

— Соня.

— Не скажу, — повторила она и сложила руки на груди.

Створка над моей головой скрипнула.

— Отстань от ребёнка, начальник!

— Старый хрыч! Это ты ребёнку про рогатку рассказал?

— Ну, я.

— И небось ещё и показал, где лежит?

Пауза.

— Ну, показал.

Я вздохнул.

— Ладно, ничего против не имеем. Главное, окна не выбивай, когда они у нас появятся.

— У тебя, начальник, навык есть, — немедленно отозвался Гараж. — Как выбьет, так и починишь!

— Это что это за адвокат нашёлся? Старый хрыч, ты что-то развоевался. Что тебе Соня пообещала за защиту?

— А эту страницу моей биографии мы тоже переворачивать не будем.

— Подпольщики хреновы.

Соня стояла с каменным лицом человека, который не признается даже под пыткой, и старательно смотрела в сторону.

Заговор в поселении из четырнадцати человек и одной собаки. Прекрасно.

— Значит так, — объявил я на следующее утро. — Баллиста.

Верстак к этому моменту был занят целиком.

На нём лежала толстая чёрная камера от грузового колеса, мой утренний эспандер и запасной зубчатый ремень от мотора, который я берёг с позапрошлого ремонта и в итоге так и не пустил в дело.

Всё резиновое, что нашлось в хозяйстве.

Тетиву я сделал первой. Сложил это в кучу, положил ладони и попросил Ремесло свить мне из неё один тугой жгут.

Получился гладкий ровный торсионный шнур толщиной в мой большой палец.

Дальше рама.

За деревом мы пошли не в лес, а в деревню, и это тот случай, когда пришлось объяснить.

Свежее дерево живое. В нём вода. Через месяц его поведёт, оно треснет вдоль волокна и разорвёт всю конструкцию в момент выстрела, а стоять рядом в этот момент будет кто-то из нас.

А в брошенных домах всё давным давно просохло. Стропила, дверные косяки, оглобли от телег, которых давно нет на свете.

Вот их мы и вытащили.

Раму собрали к вечеру, широкую и низкую, с двумя плечами, между которыми ходит ложе.

Взвод я сделал из реечного домкрата. Вернее, ремесло разобрало его механику и собрало заново под нашу задачу: рейка тянет жгут назад, а храповик с собачкой не даёт ей уйти обратно под нагрузкой.

То есть держать натянутую баллисту руками не нужно. Взвёл, и до самого выстрела к ней можно не прикасаться.

Тумбу я сделал из автомобильной ступицы. Той самой железки, на которой вертится колесо, с подшипником внутри.

Всё орудие, вместе с рамой, ложем и жгутом, крутится вокруг себя одним пальцем. Соня попробовала и потом полчаса не отходила, вертела и слушала, как оно шуршит.

Дротики мы сделали из сухих обрезков, гвоздей и страусиных перьев. Перьев у нас теперь как травы, каждая птица линяет как хочет и где хочет.

Испытания провели за деревней, со стороны пустошей, при полном собрании народа.

Первый выстрел я запомню надолго.

Хлопок вышел короткий и громкий, дротик ушёл в поле, а Миша, стоявший ближе всех, сел на землю без всякой команды.

Летел дротик двести метров.

Всего двести.

При том, что сама машина явно могла втрое больше. Жгут отработал честно, рама даже не дрогнула, ложе прошло чисто. Запас в конструкции чувствовался по всему, как чувствуется запас в хорошем моторе на второй передаче.

А точность оказалась примерно как у брошенной вилки.

Почему? Перья.

Перо ловит воздух, и на большой скорости оно начинает не выравнивать, а мешать. Дротик заваливался, вилял и уходил в сторону метров на десять от того места, куда я целился.

Решение напрашивалось само.

Я взял с полки ржавые обрезки арматуры, старый маховик и коробку гнутых гвоздей, положил ладони и попросил Ремесло сделать мне из этого болванки.

Вышли короткие тяжёлые железные веретёна, с утолщением спереди и тонким хвостом. Никаких перьев. Двадцать штук.

Второе испытание вышло совсем другим.

Хлопок, свист, и болванка ушла за горизонт.

Мы искали её минут сорок и нашли на дальнем поле, воткнутой в землю по самый хвост. Оскар шагами намерил больше километра, и намерил бы точнее, но сбился на восьмой сотне и начал заново.

Километр.

Я стоял и смотрел на свою железяку, торчащую из земли, и думал.

У нас появилось оружие, которое достаёт дальше, чем мы видим.

Прицела на такую дальность у меня, разумеется, не было.

Зато была коробка с битым стеклом и жестяные банки, которых после консервов накопилось изрядно.

Ремесло взялось за это дело охотно.

'Создан предмет: прицел оптический.

Качество: редкое.

Свойство: приближает вшестеро.

Свойство: сетка с делениями.'

Эля увидела прицел и села на бревно.

Просто села, где стояла, и минуту молчала, глядя в трубку на дальний лес.

— Стёкла, — сказала она наконец. — Никифор. Вы понимаете, что вот эти стёкла стоят ещё дороже вашей аквавиты?

— Дороже?

— Гораздо. Хорошую линзу шлифуют месяцами, и берётся за это один мастер из ста, и половина его работы уходит в брак. А у вас их тут четыре штуки. Из битой бутылки.

Она подняла на меня глаза.

— Вам вообще нельзя в город. Вас там разорвут на части.

Я забрал у неё трубку и