Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

— Теперь ваша ставка. — Я повернулся к боярам. — Выиграю — устав мануфактур и три послабления. Всей думой, с записью, при государе.

— А проиграешь? — Меркулов улыбался. — Ты сказал, цену назначаем мы.

— Сказал.

Он не спешил. Оглядел стол, собирая взглядом своих, — и я видел, как за эти несколько мгновений в нём поднимается то, ради чего вся эта затея и затевалась. Спесь это была.

— Голову твою мне не надо, — сказал он наконец. — Ты, Александр Владимирович, человек полезный. Пусть будет так: проиграешь — снимаешь с себя боярство. Сам. Тут же, при всех, и с записью в разряд. И возвращаешься к тому, чем занимался, — к горшкам. — Он помолчал. — Поваром при государе быть не зазорно, поварам у нас честь. Только в эту палату ты больше не войдёшь и говорить нам, как жить с нашими мужиками, не будешь.

Тишина.

Я не отвечал дольше, чем требовалось. Пусть посмотрят.

Всё правильно они посчитали, между прочим. Всё, кроме одного: они думали, что отнимают у меня самое дорогое, — и не догадывались, как мало я держусь за боярскую шапку.

— Государь, — сказал я. — Ты это слышал.

— Слышал, — сказал Всеволод. Он смотрел на меня, и лицо у него было каменное. — Что, повар, боязно?

— Боязно, государь.

— А ты не спорь тогда.

— Уже поспорил. — Я повернулся к Меркулову. — Принимаю. Проиграю — сниму боярство при всех и уйду к горшкам.

По палате прокатился довольный шёпот.

— И третье условие мне тогда тоже позволь, — сказал я. — Раз ставка такая.

— Ну?

— Если выиграю — вы бороды сбреете. Все, кто сегодня кричал.

Палата онемела.

— Что⁈ — Щербатов подскочил. — Да ты!.. Бороду⁈ Это ж… государь, да это ж срам, это ж честь родовая!..

— Ровно такой же срам, как боярство с себя снять, Пётр Саввич. — Я развёл руками. — Вы ставите мне позор, я вам — позор. Или у вас позор дороже?

— Государь!..

— А чего ты орёшь, — с интересом сказал Всеволод. — Ты ж выигрывать собрался. Тебе-то что за печаль?

Щербатов открыл рот. И закрыл.

Меркулов засмеялся первым. Он смеялся коротко, сухо, без всякого веселья, и, отсмеявшись, сказал:

— Хорошо. Принимаю и бороду. Пиши, государь.

Писец писал быстро, вслух проговаривая то, что ложилось на пергамент. Палата слушала. Меркулов стоял, заложив большие пальцы за пояс, и время от времени поправлял:

— «…не чинить помех ни в чём» — так и пиши, чтоб потом не толковали вкривь.

— «…ни в чём», — повторил писец.

— И про счёт добавь. Что счёт ведёт Гостиная сотня и что счёт этот окончательный.

Всё шло гладко, и я уже начал прикидывать, как поеду отсюда на подворье и что скажу Матвею, когда с дальнего конца стола поднялся Ратмиров.

— Государь. Ещё одно условие, коли уж пишем.

— Ну?

— Уговор должен быть честным. — Ратмиров смотрел не на Князя, на меня. — Веверин у нас взялся показать, что мужиком и своим товаром можно поднять державу. Пусть показывает. Своими руками и руками своей голытьбы. А не княжьей казной.

— Верно! — обрадовался Щербатов. — Дело говорит! Иначе что за спор — государь ему серебра отсыплет, он на это серебро всё и купит!

— Записывай, — сказал Ратмиров писцу. — Ни княжья казна, ни казна церковная в этом деле не участвуют.

Он произнёс это и сел с видом человека, который только что закрыл единственную щель. Наивный.

Стук посоха о каменный пол ударил по палате, как выстрел.

Феофан поднимался медленно, во весь свой рост. Он оглядел стол сверху, и я в первый раз увидел, каким становится лицо Патриарха, когда он злится.

— Белены объелись, бояре? — спросил он тихо.

Ратмиров привстал:

— Владыка, я…

— Сядь, Пётр Ильич. Я тебя вижу.

Ратмиров сел.

— Я вас слушал сегодня. — Феофан обвёл палату посохом, не торопясь. — Слушал, как вы кричите про соль. Слушал, как вы кричите про мужиков. Молчал, потому что дела ваши мирские и вам их решать. А теперь ты, боярин, встаёшь и объявляешь при всех, куда Церкви девать её серебро и её хлеб.

— Владыка, уговор же…

— Уговор ваш с ним, а не со мной. — Посох снова стукнул. — Кто ты таков, чтобы указывать Церкви, кому она даёт и кому не даёт? Тебя когда в патриархи поставили, Пётр Ильич? Я, видно, пропустил.

По палате прокатился короткий смешок и тут же умер.

— Впрочем, — Феофан вдруг успокоился так же быстро, как вспыхнул, — впрочем, в одном ты прав. Спор должен быть честным, иначе он ничего не стоит.

Он повернулся ко мне.

— Слушай, Веверин, и ты, государь, слушай. Прямых денег Церковь в это дело не даёт. Ни медяка из патриаршей казны, ни медяка из епархиальных. Раз уговор — значит, уговор.

Ратмиров начал улыбаться.

— Но. — Патриарх поднял палец, и улыбка на боярском лице остановилась на полпути. — Кому сдавать в наём монастырские житницы, амбары и луга — решаю я. Кому продавать монастырский хлеб и по какой цене — решаю я. Куда гонять монастырские подводы, где ставить обозные дворы и кого пускать ночевать — тоже решаю я. И если Церкви покажется выгодным сдать свои житницы боярину Веверину, а не боярину Ратмирову, — она их сдаст, и никто мне слова поперёк не скажет.

Он помолчал.

— Вопросы есть?

Вопросов не было.

— Записывай, — сказал Феофан писцу. — «Церковного серебра в дело не даётся». Слово в слово. А про житницы, амбары и подводы не пиши ничего, там писать нечего, там хозяйское дело.

Писец посмотрел на Князя. Князь едва заметно кивнул.

Иларион у стены разглядывал потолок с таким постным лицом, что я едва не рассмеялся вслух.

— Теперь моё, — сказал Всеволод.

Он поднялся и вышел из-за стола, и палата снова встала.

— Из казны Веверину не дам ничего, — сказал Князь. — Ни гривны, ни зерна, ни подводы. Это справедливо. — Он выждал. — И вам, бояре, не дам ничего. Ни ссуды, ни отсрочки по недоимкам, ни воинской помощи на промыслах. Спор — так спор. Полезете ко мне за месяц с просьбой — выставлю за дверь.

Ратмиров открыл рот. Всеволод посмотрел на него, и рот закрылся.

— Срок — месяц, от завтрашнего утра. Счёт ведёт Гостиная сотня, роспись — за подписями старшин. Помех не чинить никаких, ни явных, ни тайных. Тайный Приказ ведёт это дело особо, — он кивнул в сторону Оболенского, — со всей строгостью. Выиграет Веверин — дума принимает устав мануфактур и три послабления