Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

Писец дописал, посыпал песком, встряхнул. Пергамент пошёл по кругу: Меркулов, Ратмиров, Щербатов, Голицын, Карповы, Одоевский за малые рода — руку он прикладывал долго и старательно, потом Демидов от Сотни, потом Феофан.

Дошло до меня.

Я взял перо и подписался быстро — Веверин, — потому что стоять с пером над этой бумагой дольше необходимого мне не хотелось. За плечом сопел Богдан Боровичский, который зачем-то подошёл и встал рядом, будто меня надо было прикрывать.

Последним подписывал Всеволод. Он не глядя протянул руку, и ему подали печать — тяжёлый чёрный чурбак с рукоятью, обмотанной кожей.

Воск капнул на пергамент. Князь придавил его сверху всем весом ладони.

— Быть по сему, — сказал он.

И палата выдохнула.

Дальше начался обычный шум. Кто-то требовал переписать себе список, кто-то уже спорил о завтрашней росписи у Демидова, Щербатов громко объяснял соседям, что бороду свою он не отдаст ни при каких обстоятельствах, потому что выигрывать надо, а не бороды считать.

Я стоял и смотрел на них.

Они уже расслабились, уже похохатывали, строили планы на месяц вперёд, и в этих планах я был мелкой досадной помехой, которую вот-вот уберут с дороги.

Они не знали одной простой вещи.

Они думали, что дали мне месяц на то, чтобы начать, а в Вольном Граде уже месяц стучали топоры, гнали смолу, размечали монастырские луга под выпасы и ставили новые погреба. У Гремячего ключа скоро встанет готовая печь и лари. Пятнадцать малых родов сидят у дальней стены с готовыми людьми, лесом и подводами. Церковь пекёт хлеб со вчерашнего дня.

Мне не нужен месяц на то, чтобы начать. Мне нужен месяц на то, чтобы они не мешали.

— Ну что, повар, — сказал сзади Всеволод. — Влип?

— Влип, государь.

— Врёшь ведь.

— Вру, — согласился я.

Всеволод хмыкнул и отошёл — к нему уже подбирался Меркулов с каким-то вопросом о завтрашней росписи.

Ко мне подошли свои.

Первым — Богдан, который так и не отлип от плеча.

— Слышь, Александр Владимирович. — Он оглянулся на бояр и понизил голос. — Ты это… ты как? Месяц-то. Успеешь?

— Успеем.

— А ежели нет?

— Тогда буду варить тебе щи. — Я ухмыльнулся. — Богдан Ильич, ты завтра с утра нужен мне трезвый и злой. Собираем совет малых родов и начнем работу.

Богдан подумал и кивнул.

— Василиса просила спросить, — сказал он вдруг. — Она говорит, если бояре начнут гадить, то начнут не с нас, а с малых. С тех, кто слабее.

— Умная у тебя жена.

— Знаю, — согласился Богдан без всякой гордости, потому что и так это знал. — Так что ей сказать?

— Скажи, что она права и что скоро работы ей найдётся столько, что не обрадуется.

Богдан крякнул и пошёл к своим.

Святозар добрался до меня третьим, растолкав по дороге двоих Щербатовых, и с ходу вцепился в рукав.

— Бороды, — сказал он трагическим шёпотом. — Саша. Бороды!

— А что бороды?

— Ты понимаешь, что ты сотворил? Ты им теперь месяц спать не дашь! Они ж теперь не о деле думать будут, они щупать её будут по десять раз на дню! — Он вдруг счастливо захихикал. — Щербатов-то, Щербатов! Он же её с юности растит, он её маслом мажет!

— Батя, — укоризненно сказал подошедший Ярослав.

— А что батя? Я, между прочим, за него не расписывался, я за Соколовых расписывался. — Святозар помрачнел так же быстро, как развеселился. — Ты вот что, Саш. Ты не форси. Месяц — это мало. Люди — они на подъёме хороши, а через две седмицы у тебя начнётся: то ось сломалась, то мужик запил, то дождь. Я много лет хозяйство держу, я знаю.

— Знаю, что знаешь. Потому и приеду к тебе первым делом.

— Ко мне первым делом… — Он огладил бороду и сразу стал похож на человека, которому сказали хорошее. — Ну то-то. Сыроварни расширены, погреба заложены. Стада гоним. Приезжай, будем считать.

Феофан уходил через боковые двери, и у самого выхода обернулся. Поймал мой взгляд. Ничего не сказал — просто стукнул посохом об пол, один раз, коротко, и вышел.

Иларион задержался.

— Ну что, внучек, — сказал он, подойдя вплотную и разглядывая меня снизу вверх. — Доволен?

— Пока нет, дедуль.

— И правильно. — Он покивал. — Ты им сегодня хорошо в душу плюнул. Красиво, при всех. Только запомни: битый боярин — он как битая собака. Пока хозяин смотрит — сидит. А отвернёшься…

— Я не отвернусь.

— Ты не отвернёшься, а люди твои? — Старец пожал плечами. — У тебя в Вольном Граде мальчишки. Ты об этом думай, а не о бородах.

Он перекрестил меня коротким скупым движением и пошёл догонять Патриарха.

Палата пустела. Гудели голоса в сенях, кто-то требовал коней, писец собирал листы. Меркулов, проходя мимо, остановился на два счёта.

— Александр Владимирович.

— Данила Иванович.

Мы посмотрели друг на друга.

— Ты меня сегодня переиграл, — сказал он спокойно, без злобы. — Дважды. С хлебом и с бородами. Я на первое купился, на второе — сам полез.

— Бывает.

— Бывает. — Он огладил свою бороду, широкую, тщательно расчёсанную. — Только ты вот о чём подумай на досуге. Я тут не самый злой. Я — самый считающий. Со мной ты всегда договоришься, потому что я вижу цифры. А есть за этим столом люди, которые цифр не видят вовсе. Они видят обиду.

— Спасибо за науку, — сказал я сухо, вспоминая людей, которых спасал от голода.

— Не за что. — Меркулов пошёл к дверям и уже от порога добавил: — Через месяц у меня будет к тебе разговор. Про варницы. Если ты к тому времени ещё будешь боярином.

Я остался один посреди опустевшей палаты.

На столе стоял мой поднос — пустой, если не считать крошек и берестяной солонки. Соли в ней не осталось совсем. Кто-то из бояр, уходя, вытряхнул её досуха — то ли на пробу, то ли на память, то ли просто потому, что бесплатное.

Я взял солонку, повертел в руках.

Тридцать дней. От завтрашнего утра.

Ничего. Мне и меньше давали.