Кодекс физрука - Сергей Сергеевич Мусаниф

Открыв входную дверь, я вышел на крыльцо, вдохнув свежий ночной воздух. Осень вступала в свои права — хотя днем можно было поймать остатки тепла, ночи уже стали холодными.

Особенно эта.

Я выдохнул, и из моего рта вылетел клуб пара. Я немного удивился, но не более того. До заморозков оставалась еще пара недель, однако Москва могла удивлять своей переменчивой погодой и в прежние времена. Помню, как-то в разгар бабьего лета мы гуляли в парке в одних футболках, когда вдруг небо затянули тучи, налетел ветер, пошел дождь, и вокруг похолодало градусов так на пятнадцать, а потеплело уже только в апреле. Или как я вышел из дома в осенней куртке, а вечером пошел снег, и мне пришлось возвращаться с работы по гололеду…

Что дело не только в погоде, я понял, когда наступил на верхнюю ступеньку, и моя нога поехала, скользя по чистейшему, как на катке, льду. Наличие ледяной корки на всех двенадцати ступенях лестницы и ее полное отсутствие во всех остальных местах уже нельзя было объяснить одними только капризами столичной погоды, но мне в любом случае было не до объяснений. В попытке удержать равновесие я нелепо взмахнул руками, плюхнулся на пятую точку и слетел по лестнице вниз.

Позорное падение еще даже не успело закончится, как мне в плечо прилетела сосулька. Она была около полуметра длиной, тонкая, с заостренным наконечником, который насквозь пробил мое левое плечо, на выходе окрасившись красным.

— Ты никогда не спрашивал себя, почему с тобой вечно происходит какая-то фигня? — поинтересовался Сумкин.

Мы сидели на вершине его личной университетской башни, откуда открывался прекрасный вид на окружающие луга и текущую неподалеку речку. Я пил холодное пиво, он пил горячий чай.

Я навещал его после очередного своего путешествия, и он, по-своему обыкновению, потребовал с меня полный отчет. Рассказ был долгим, ему даже пришлось дважды подзаряжать свой записывающий хрустальный шар, а потом мы закончили, и он задал мне этот вечный вопрос.

— В смысле, почему это происходит именно со мной? — спросил я. — Черт знает. Я с самого детства был настоящим магнитом для неприятностей.

— Думаю, что твое детство тут ни при чем.

— О, — сказал я. — Чувствую, что у тебя есть какая-то интересная теория и ты готов ею со мной поделиться.

— Я не знаю, чем ты занимался до этого вот всего, — сказал он. — Но потом начался зомбиапокалипсис, все умерли, мы попали в Систему, а в конечном итоге ты спас Землю.

— Я был не один, — сказал я. — Ты и сам к этому руку приложил.

— Но началось все именно с тебя, — сказал он.

— Сейчас уже сложно сказать, как оно все началось.

— А потом ты попал во вселенную хроношторма и изменил ход истории.

— Там мне тоже помогали.

— Я веду к тому, что куда бы ты ни попадал и какие кровавые бойни ты бы там ни устраивал, в конечном итоге тот мир становится лучше, чем был до твоего появления, — сказал Сумкин.

— Это очень-очень-очень смелое допущение, — сказал я.

— Может быть, вселенная стала воспринимать тебя, как последнее лекарство, которое может помочь смертельно больному человеку, — сказал он. — Точнее, как хирургическое вмешательство. Думаю, это лучше описывает твой образ действий. Может быть, она притягивает, ну, или призывает тебя туда, где равновесие силы окончательно нарушено и никакие другие средства не могут его восстановить.

— Это очень комплементарная теория, — заметил я. — И ты на самом деле считаешь, что во множественной вселенной есть какая-то сила, которая может принимать такие решения?

— Есть многое на свете, друг Василий…

— … о чем я предпочел бы меньше знать, — сказал я.

— Всегда лучше знать, чем не знать, — сказал Сумкин.

— Некоторые вещи происходят просто потому, что они происходят, — сказал я. — Без всякого смысла.

— Мне не хотелось бы верить, что это так.

— Значит, ты намерен найти эту силу? — уточнил я.

— Не уверен, что это вообще возможно, — сказал он. — По крайней мере, если эта сила сама не захочет быть найденной.

— Я слишком мало выпил для таких разговоров, — сказал я.

— Могу наколдовать хоть ящик, — сказал он, указывая на запотевшую бутылку в моей руке.

— Как-нибудь в другой раз, — сказал я. — Мне хотелось бы навестить и остальных.

— Как там Морри?

— Уже научилась выговаривать букву «р».

* * *

В меня уже летела вторая сосулька. Я отбил ее правой рукой, рассадив костяшки пальцев, куски льда запрыгали по асфальту, отбрасывая блики в свете фонаря.

Морозов вышел из тени в освещённый круг, скривив губы в ухмылке. Он был рад, и горд, и доволен собой — с третьей попытки ему таки удалось меня подловить.

Сначала я даже подумал, что он явился один, без своей обычной группы поддержки, но потом заметил шевеление в кустах. Нет, все как всегда.

Боль в плече я мог игнорировать, но нахлынувшее на меня чувство стыда терпеть оказалось куда труднее. Я облажался. Я его недооценил, я слишком расслабился и отмахнулся от проблемы, думая, что разберусь с ней позже, а вот Морозов времени даром не терял. Он нашел меня, он расставил ловушку и терпеливо дожидался, пока я в нее попаду.

В каждой его руке формировалось по новому снаряду.

Я попытался вытащить сосульку, застрявшую в моем плече, она переломилась пополам, и в моей ладони остался кусок льда. Тогда я попытался встать, и с удивлением обнаружил, что не могу этого сделать. Мои ботинки, также покрытые льдом, вмерзли в асфальт.

— Посмотри на себя, — сказал Морозов, наблюдая за моими усилиями. — Ты жалок. Ты похож на жука, пришпиленного булавкой к картонному листу. Тебе здесь не место, Чапаев. Зря ты сразу меня не послушал.

Возможно, зря я ему во время нашей первой стычки палец сломал. Надо было сразу башку проломить, больше пользы бы было. Раньше я бы так и поступил, но сейчас не стал. Наверное, все дело в том, что я не воспринимал этого восемнадцатилетнего мальчишку, как реальную угрозу. Всех троих не воспринимал.

Высокомерие? Кто они и кто я?

— У тебя есть шанс уйти прямо сейчас, —