Майор: Сорокапятка 3 - Андрей Вершинин
Мангасарова уехала в Ереван — поступать в медицинский. Фронтовиков, как ей и говорили, брали без экзаменов. На прощание она ничего не сказала. Просто поправила ему погон — тот, что пришивала сама, на плацдарме, — и ушла, не оглядываясь.
Малахов вернулся в свою землемерную контору, куда-то под Горький. С собой увёз самодельную карту — ту, летнюю, склеенную хлебным мякишем. Сказал, что повесит на стену.
Гапонов уехал на Хопёр. На конезавод. Перед отъездом притащил Ковалёву мешок — картошка, сало, немецкие консервы, фляга, — и на вопрос «откуда» честно ответил: «Не помню».
Кондратович уехал под Гомель. На пепелище. Строить. Кисет с песком с берега Буга увёз с собой.
Бурмистров остался в армии. Его перевели в штаб округа, в Минск. Они расстались на перроне в Бресте, без слов. Бурмистров пожал ему руку, посмотрел ему в глаза — долго, как смотрел всегда, — и сказал одно:
— Спасибо. За «знаю».
И сел в вагон.
Сам Ковалёв получил назначение в академию. Учиться. Потом, может быть, — преподавать. Он не знал, как там будет. Про себя в книгах ничего не было.
Но сначала — отпуск. Месяц.
Он съездил в Рязань.
Мать встретила его на крыльце — как тогда, зимой. Посмотрела. Тронула лицо. Сказала: «Витя». Не спросила. Кормила. Три дня. Он колол дрова, чинил забор, крыл сарай. Она штопала и молчала.
На почту в райцентре он не зашёл. Проходил мимо — в первый день, с вокзала. Видел вывеску. Видел окна. Видел в окне, за стойкой, женский силуэт в платке. Не остановился.
Пусть живёт.
Он жил.
От матери он поехал к Сычёву.
Сычёв жил у сестры, в деревне на Оке, ниже по течению. Туда не ходили поезда, и Ковалёв доехал до райцентра на попутной полуторке, а дальше — пешком, двенадцать вёрст по размокшему просёлку, под дождём. Нога болела. Он шёл и не обращал внимания.
Деревня была большая, в две улицы, над рекой. Избы — серые, мокрые. Дым из труб. Где-то лаяла собака. У колодца никого не было.
Он спросил у первой встречной бабы, где живёт Сычёв. Баба посмотрела на его погоны, на ордена, ахнула и показала рукой: вон, третья от колодца, с резными наличниками. Счетовод наш. Бухгалтер. Золотой человек.
Он постучал в дверь.
Открыл Сычёв.
Постаревший. Похудевший. Седой — совсем седой, хотя в сорок третьем ещё был с проседью. В телогрейке поверх гимнастёрки без погон. В валенках с калошами. Держался прямо — очень прямо, неестественно, как держатся люди, у которых под одеждой бандаж.
Он смотрел на Ковалёва.
Долго. Не узнавая. Потом — узнал.
Лицо у старшины не изменилось. Ни один мускул. Только глаза.
— Товарищ гвардии подполковник, — сказал он.
Голос был ровный, спокойный. Как на докладе.
— Пётр Игнатьевич, — сказал Ковалёв.
Сычёв посторонился.
— Проходите, — сказал он. — Сапоги у порога оставьте. У сестры пол мытый.
Они сидели за столом до ночи.
Сестра Сычёва — маленькая, сухая, молчаливая старуха — поставила самовар, картошку, огурцы, грибы, хлеб и ушла к соседке. Оставила их одних.
Сычёв расспрашивал. Про полк. Про всех. По порядку, как в ведомости. Бурмистров. Ерёменко. Малахов. Мангасарова. Тюрин.
Ковалёв рассказывал.
Про Тюрина рассказал всё. Про двор с фонтаном. Про каменную рыбу. Про фаустпатрон из окна второго этажа. Про «удержали?». Про «а вы — беречь». Про мост.
Сычёв слушал молча. Не перебивал. Когда Ковалёв кончил, он долго сидел, глядя в чашку с остывшим чаем.
Потом сказал:
— Хороший был. Тюрин. Я его помню. Под Понырями он у меня снаряды выбивал, как ни у кого. Настырный.
Помолчал.
— Жалко, — сказал он.
Больше ничего.
Потом он спросил про нового старшину.
Ковалёв рассказал про Гапонова. Про лошадей в болоте. Про тягач. Про немецкую кухню. Про поросёнка Фрица. Про погоны, которые появились раньше приказа. Про то, что Гапонов не вёл никакого учёта и ничего не помнил.
Сычёв слушал, и лицо у него было такое, будто ему рассказывают о каком-то стихийном бедствии.
— И полк не пропал? — спросил он наконец.
— Не пропал.
Сычёв помолчал.
— Бывает, — сказал он.
И впервые за весь вечер — Ковалёв увидел это — чуть заметно улыбнулся.
Около полуночи Сычёв встал, ушёл за перегородку и вернулся с тетрадью.
Ковалёв узнал её сразу. Толстая, в клеёнчатой обложке, потёртой, с загнутыми углами, с пятнами — от воды, от масла, от крови. Тетрадь долгов. Которую Сычёв начал в сорок первом, в окружении, и вёл всю войну. Которую, когда его ранило под Понырями, подобрал неграмотный ездовой и спрятал за пазуху, потому что «старшина спросит». Которую Сычёв получил обратно на Днепре, и увёз с собой, когда его списали.
Сычёв положил её на стол. Раскрыл.
— Вот, — сказал он. — Смотрите.
Ковалёв смотрел.
Страницы. Много страниц. Строчки — ровные, крупные, отдельными буквами, как в ведомости. Дата. Место. Что взято. У кого. Сколько.
«Дер. Клушино, дом 4-й от околицы, брюква, мешок 1. Октябрь 1941».
«Дер. Мокрое, картофель мороженый, пуда полтора, хозяйки не было. Октябрь 1941».
«Хут. Липки, сено, копна, для лошадей. Октябрь 1941».
И дальше. Ещё. И ещё. Сорок первый, сорок второй, сорок третий. Деревни, хутора, сёла. Мука. Соль. Лошадь. Подвода. Дрова. Сапоги. Картошка. Картошка. Картошка.
И у каждой строчки — справа, на полях, другими чернилами, свежими — пометка.
«Закрыт».
Он листал. Страница за страницей. У каждой строчки.
«Закрыт. Возвращено деньгами, по довоенной цене, через сельсовет. Август 1944».
«Закрыт. Хозяйка умерла. Возвращено дочери. Январь 1945».
«Закрыт. Деревни нет. Возвращено соседней деревне, картофелем на посадку, по договорённости с председателем. Апрель 1945».
Он дошёл до Липок.
«Хут. Липки, сено, копна. — Хутора нет. Лес. Списан как безнадёжный. По согласованию с командиром полка».
Он поднял глаза на Сычёва.
— По согласованию?
— Вы же ответили на письмо, — сказал Сычёв невозмутимо. — Написали: долг по Клушину закрыт полностью, с походом. Про Липки не возразили. Значит, согласовано.
Ковалёв не нашёлся, что сказать.
Он перевернул страницу назад. К первой строчке. К Клушину.
«Дер. Клушино, дом 4-й от околицы, брюква, мешок 1. Октябрь 1941».
И рядом, на полях, мелко, аккуратно:
«Закрыт. Огород при доме вскопан и засажен брюквой в мае 1944. Урожай осенью 1944 — около трёх мешков. Передан вдове Семёновой Анне Петровне, бывшей хозяйке дома, вернувшейся в сентябре 1944 из угона. Расписка получена. С походом».
И ниже — приклеенная