Маг воды. Том 6 - Саша Токсик

Тревожиться Заславский не мог при всём желании. Сердце билось так редко, что адреналин в кровь попасть не мог. Организм был физически не способен на панику, и это оказалось единственным удобством его положения.

Днём привезли второе тело. Каталка проехала по плитам и встала рядом, служители переговорили о чём-то вполголоса, привычно и без брезгливости, переложили, пошуршали бумагами и ушли. Новый сосед хотя бы не храпел.

Потом пришли и сняли с запястья адамантиевый браслет. Магия вернулась вся и разом, горячая и тяжёлая. Она заполнила тело от макушки до пяток, и источник расправился внутри, соскучившийся по работе.

Заславский мог бы сейчас выжечь дверь, обрушить стену и выйти на улицу через пролом. Мог бы, если бы тело, в которое вернулась вся эта сила, не лежало бревном на каменном столе.

Врач приехал на вторые сутки. Слышно было, как он вошёл, щёлкнул замком саквояжа и зашелестел бумагами. Холодный металл стетоскопа лёг на грудь.

— Время смерти определить затруднительно, — сказал врач кому-то за спиной. — Ориентировочно позавчера вечером. Сердце, судя по всему. Запишу «сердце».

Перо заскрипело по бумаге. Заславский лежал и слушал, как оформляют его смерть.

Потом его переложили в деревянный ящик. Четыре удара молотка по крышке, и тесное пространство заполнил запах рассохшегося дерева. Ящик несли, ставили, снова несли. Сквозь доски донёсся голос Петра:

— Я заберу тело брата. Документы при мне.

Потом Заславского куда-то долго везли. Крышку сняли в каретном сарае.

Свет сочился сквозь щели в дощатых стенах, тусклый и пыльный, но после двух суток темноты он показался ослепительным. Над ящиком склонился Пётр. В руке он держал пузырёк тёмного стекла.

— Игорь Сергеевич, — сказал он и поднёс горлышко к его губам. — Пейте

Жидкость была горькой. Она прокатилась по горлу, и через несколько секунд тело отпустило разом. Пальцы задвигались, грудь расправилась, Заславский заморгал. Мышцы отозвались тупой болью, как после долгой тяжёлой работы.

Он сел.

Голова закружилась, и пришлось переждать, упираясь ладонями в край ящика. Потом он перекинул ноги наружу и встал. Ноги подрагивали, но держали.

Каретный сарай стоял пустым, ни экипажей, ни лошадей, только пыльный верстак у стены да стойла с низкими перекладинами. На верстаке лежала аккуратная стопка одежды.

Заславский протянул Петру руку, и тот пожал её крепко и коротко, чуть наклонив голову.

— Что дальше? — спросил Заславский.

Голос после двух суток молчания хрипел, но слова звучали ровно. Он убрал со лба отросшую в лечебнице прядь.

Пётр кивнул на второй ящик в глубине сарая.

— Поглядите сами.

Заславский подошёл и заглянул. В ящике лежал мужчина его лет, но в куда худшем состоянии. Лицо заплывшее от пьянства, на щеках щетина.

— Кто он?

— Какой-то бродяга. Нашли позавчера у реки.

Заславский кивнул и расспрашивать не стал, мёртвым ли нашли или еще нет. Вместо этого приступил к делу.

Работали быстро и молча. Заславский стянул больничную рубаху, Пётр снял с мёртвого лохмотья.

Бродяга был тяжёлый, руки его не сгибались, и рубаха налезала с трудом: рукав застревал на локте, ткань приходилось протаскивать силой. Кожа под пальцами была холодной и деревянной. Заславский работал ровно, не морщась. Вдвоём они уложили бродягу в ящик, в котором профессора привезли из лечебницы, и Пётр сноровисто заколотил крышку.

Заславский переоделся в костюм приказчика. Суконный сюртук, ситцевую рубаху и потертые сапоги. К нему прилагалась накладная борода, рыжеватая и аккуратно подстриженная. Заславский приладил её перед осколком зеркала, нашедшимся тут же на верстаке, и поправил воротник.

Из зеркала на него смотрел незнакомый человек средних лет. Такого встретишь на улице и забудешь, не доходя до угла.

Крематорий стоял на окраине города, за складами. Приземистое здание из серого кирпича, без вывески, только табличка с номером у входа. Труба над крышей упиралась в низкое облачное небо.

Пётр постучал. Дверь открыл невысокий человек в кожаном фартуке. Профессиональное сочувствие было приклеено к его лицу плохо державшейся маской.

— Кем приходитесь покойному? — поинтересовался он сразу после того, как поздоровались.

— Двоюродным братом, — сказал Пётр. — Вот бумаги, врачебное заключение, свидетельство о смерти. Мы из столицы, но, сами понимаете, туда я его не довезу.

Служитель кивнул с полным равнодушием. Не довезёт, так не довезёт. Он рассеяно пролистал бумаги и посмотрел на гроб.

— По процедуре положено убедиться, — сказал он и шагнул к крышке.

— Как вам будет угодно, — пожал плечами Пётр.

Никаких изображений к бумагам не прилагалось. Всё что мог увидеть служитель в гробу это «покойник обыкновенный — одна штука».

Крышку подняли, почти сразу заколотили снова, словно мертвец мог убежать. Эта процедура почему-то показалась Заславскому особенно глупой.

Печь занимала дальнюю стену, большая, с чугунной заслонкой и рельсами, уходившими в самое её нутро. Молчаливый парень с закатанными рукавами вместе со служителем стащили гроб и установили его на рельсы.

На самого Заславского никто не обращал внимания. Работники признали его за подручного Петра и не задавали никаких вопросов. На собственных похоронах он был незаметным, словно призрак.

Служитель откинул заслонку, и из проёма дохнуло жаром. Рабочий упёрся ладонями в торец и толкнул гроб внутрь.

Дерево занялось не сразу. Сначала загорелись края крышки, потом пламя охватило стенки, сбежало к основанию, и через минуту гроб пропал в сплошном огне.

Заслонка захлопнулась. Жар ушёл, за чугуном осталось глухое гудение. Запах горелого дерева забирался в ноздри и оседал на языке.

Профессор стоял и смотрел на заслонку. Для всего мира профессор Игорь Сергеевич Заславский только что перестал существовать.

Лагерь мы свернули быстро и уже привычно. Федька перетаскал поклажу в трюм и разложил груз по местам. Русалочьи камни загудели под днищем, катер ожил и лёг на обратный курс.

Я оглянулся. Глухое озеро осталось позади, тихое и безопасное. Обычное лесное озеро, каких в здешних краях десятки.

Через несколько лет дурная слава забудется. Сюда снова начнут заглядывать рыбаки.

— Садись к румпелю, — сказал я, уступая место Федьке. — Иди по руслу, не гони.

— Понял, господин Ключевский.

Федька перебрался в кресло рулевого. За румпель он взялся с таким серьёзным лицом, словно от его руления зависела судьба всей экспедиции. Но ход держал ровно, освоился.

Я сел на скамью вдоль борта и вытянул ноги. Обшивка успела нагреться на солнце, едва не обжигая ладони. День обещал быть жарким, но эта жара после сырой, промозглой ночи была в радость.

Ворот я расстегнул, сюртук забросил в каюту.