Дедовы ступенцы - Елизавета Алексеевна Дворецкая
Сколько они так ехали – Агнея не знала, но казалось, позади остались уже многие версты бурого сухого папоротника, гнилых пней, проблесков серой воды между ними. Но вот вода кончилась, вернее, уперлась в черную корбу – завал полугнилых стволов, обрушенных ураганом. Словно тела лесных великанов, павших в бою. Прямо туда Кострига и повел коня. У Агнеи при виде корбы снова оборвалось сердце. Болото – лишь только межа, поле перехода, блуждающий по нему не жив, но и не мертв. А уж если Кострига заведет ее в эту корбу, там уж самая Навь и есть.
Конь встал возле корбы.
– Куда ты привел меня, б-батюшка? – Дрожа, Агнея еще крепче вцепилась в конскую гриву.
– Живу я здесь! – Кострига показал в нагромождение стволов. – Идем со мной.
– З-зачем?
Кострига протянул руку – и Агнея как-то сама соскользнула с конской спины.
– Пойди вслед меня… – влился в уши неоспоримый приказ, и Агнея поневоле двинулась за Костригой – в черную дыру, что открылась между стволов корбы.
Она ступала прямо по темноте – и, сделав три шага в пустоту, обнаружила себя в избе, слабо освещенной парой лучин. На лавке кто-то стонал.
– Женка моя мается, родить не может, – сказал за спиной Агнеи Кострига. – И то – куда ей рожать, старая слишком. Подсоби, а не то помрет – худо будет. Всему свету белому не жить…
– Я? – Агнея снова испугалась. – Да куда же мне? Что я могу?
– Было время, мать твоя, Соломонида, всякий год приходила моей женке пособлять. Теперь ведь нет ее, злые люди лихорадке ее скормили.
– Моя мать приходила сюда? – Агнея обернулась к Костриге.
В темноте норы он вовсе утратил сходство с человеком и выглядел как та куча старой соломы, которую дед Еникей со своей сиротской дружиной собрал со всех дворов.
– Всякий раз приходила, как провожали меня со света белого, – ответил голос, похожий на шелест прелой соломы. – Такие нынче дни – старому лету конец, новому начало. Но чтобы новое народилось, ему подмога требуется. Соломонида женке моей помогала, а та взамен ей помогала, вот она и славилась, что из рук ее всякое дитя живым выходит.
– Но что я могу? – с отчаянием взмолилась Агнея. – Что я умею? Я ведь только при матушке…
– А кто умеет? Там у вас повитух больше нет, плачея одна осталась, да она не годится. Тут не провожать, а встречать требуется. Только ты и сумеешь. Авось мать тебя обучила чему.
Кострига замолчал и расползся по полу кучей соломы, являя свое бессилие. Агнея сглотнула, боязливо оглядываясь. Слабый свет позволял видеть толстенные бревна стен, но кровля и дальний конец жилья пропадали во мраке. Идти отсюда было некуда: позади болото, впереди самая Навь.
С лавки опять раздался стон. Агнея сделала робкий шаг вперед. Она не раз уже бывала с матерью при тяжелых родах, но только помогала. Говорили, что у нее легкая рука, но за ней всегда стояла мать с ее умением и опытом.
Но с таким, кажется, и Соломонида в белом свете не встречалась. На лавке лежала не женщина, а старуха – как такой удалось зачать? По изголовью разметались спутанные седые волосы, словно грязный снег. Темное, почти бурое лицо, глубокие морщины – как борозды на поле. Крупные, корявые, руки, воплощавшие сам бесконечный крестьянский труд, вцепились узловатыми пальцами в огромный живот – такой огромный, будто собиралась она родить не ребенка, а теленка. Ложем старухе служила груда палых листьев, весь пол возле лавки был усеян ветками, завядшими цветами, орехами, сморщенными яблоками, пересыпанными зерном всех видов.
– Ох, матушка… – невольно охнула Агнея.
– Тяжко мне… – низким голосом отозвалась старуха, и Агнея вздрогнула – голос шел откуда-то из глубин под ногами. – Тяжко…
– Как тебе помочь? – прошептала Агнея, смутно начиная подозревать, кто перед ней, и немея перед значимостью этого дела.
– Как… расскажи… как мне родить? Как дитятко мое в белый свет из сырой земли выпустить?
Мать-сыра-земля – вот кто перед ней. В белом свете она в эту пору спит, ждет, пока солнце растопит и снимет с нее одеяло снегов, умоет первыми дождями. Помолодеет она, оденется в зеленое платье, украсится цветами лазоревыми. Бросят в нее люди семена, а небо-отец дождем польет – станет она вынашивать урожай, а в конце лета придут жнеи молодые – серпы золотые, примут роды у матушки-земли. Но то будет в белом свете и растянется на все новое лето. А здесь, сейчас, само это новое лето должно родиться.
Как? И словно кто-то невидимый шепнул ей на ухо: Агнея вдруг сообразила, что нужно делать. И запела негромким нежным голосом, словно баюкая:
Ах как же мне, матушка,
Как же мне, родимая,
Белый ленок сеять?
Белый ленок сеять?
После первых слов голос Агнеи окреп: эту песню она сто раз пела с девками своей рощи, и к припеву привычно начала притоптывать:
Вот так, вот сяк,
Вот и эдак, вот и так!
При дороге лен, лен,
При широкой – частый.
Частый, перистый,
Долгий волокнистый!
Тьма подземной норы прояснилась, замелькала перед глазами зеленая роща, девки миловские в хороводе – Стефанида, Марианушка, Улитка, Валяшка и Варашка, Нушка, Леканида, Баянка, Ефрасья… За них за всех Агнея пела уже во весь голос, ничего не боясь:
Ах как же мне, матушка,
Как же мне, родимая,
Белый ленок брати?
Белый ленок брати?
Девки пустились в пляс, и Агнея заплясала, топая, как положено для пробуждения земли:
Вот так, вот сяк,
Вот и эдак, вот и так!
При дороге лен, лен,
При широкой – частый.
Частый, перистый,
Долгий волокнистый!
Звонким голосом Агнея пела обо всем, что делается от посева льна – как белый лен стелити, мяти, трепати, мыкать…
По мере пения тьма все больше рассеивалась, в жилище откуда-то пролился яркий солнечный свет, но самого жилища Агнея не увидела. Вокруг нее расстилалось широкое поле – сколько хватало глаз, оно во все стороны уходило за небокрай, – засеянное льном. Тонкие, с мелкими листочками зеленые побеги открывали яркие голубые глаза цветов, над ними с веселым жужжанием вились пчелы.
Ах как же мне, матушка,
Как же