Пламенный ягненок - Елизавета Мальчикова

Я села на лавке, свесив босые ноги. Пальцы коснулись нагретых кирпичей печи, и это прикосновение показалось мне настоящим спасением. Комната тонула в полумраке, разгоняемом лишь тусклым светом лучины. Мой взгляд метнулся в сторону и наткнулся на знакомый силуэт.

Вадим спал на широкой лавке, устроенной прямо на печи. Его укрывало толстое шерстяное покрывало, из-под которого виднелись только спутанные волосы и бледное лицо. Не раздумывая, я вскочила и, пошатываясь от слабости, подошла к нему. Ладонь легла на его лоб.

Кожа была сухой и обжигающе горячей. — Вадим… — мой голос сорвался на хриплый шёпот.

— Всё хорошо с твоим Вадимом, — раздался за спиной спокойный мужской голос. — Он крепкий. Будет жить, коли Волос того пожелает.

Почему-то этот голос показался мне до боли знакомым. Он царапнул что-то глубоко внутри, заставив сердце пропустить удар. Память, словно испуганный зверь, заметалась в поисках ответа, но мысли путались от болезни.

Не оборачиваясь, я выдавила из себя единственное слово, потому что горло жгло огнём — Спасибо.

Больше я сказать ничего не смогла — боль в гортани стала невыносимой, сводя скулы судорогой.

В повисшей тишине послышался тяжёлый вздох. — Я так ждал этой встречи… — произнёс он с горечью. Я напряглась всем телом, готовая к чему угодно. — Но теперь я не знаю, что сказать тебе, дочка.

Я резко обернулась. На лавке у стены сидел мужчина. Тот самый. Единственный человек на свете, который любил меня, защищал, и которого я считала погибшим. Мой отец.

Слёзы обожгли глаза, но я не позволила им пролиться. Я сглотнула ком в горле и сделала шаг вперёд. — Все эти годы я считала тебя погибшим, — слова прозвучали глухо и горько.

Он кивнул, глядя на меня с невыразимой тоской — Я и сам так считал.

В этот момент Вадим снова застонал во сне, заворочавшись под своим покрывалом. — Выйдем в сени, — тихо сказал отец, поднимаясь с лавки. Его голос не терпел возражений. Он протянул мне свой тулуп и направился к низкой двери, ведущей в холодные сени. Я бросила последний взгляд на Вадима и последовала за ним, чувствуя, как ледяной воздух сеней пробирает до костей сквозь тонкую ткань рубахи.

Я молчала, кутаясь в колючую шерсть тулупа. Отец тоже не торопился говорить, глядя куда-то в темноту сеней. Тишина давила, становясь почти осязаемой, пока он, наконец, не нарушил её сам.

Он медленно закатал рукав грубой рубахи, обнажив предплечье. В тусклом свете, пробивавшемся из избы, я увидела два аккуратных, уже побелевших шрама — след от укуса. Я ахнула, прижав ладонь к губам.

— Не все твари полегли, рождённые при князе Эдгаре, — глухо произнёс отец, не глядя на меня. — Некоторые всё ещё рыщут в лесах в поисках добычи. Вот и одна до меня добралась.

Он так же неторопливо опустил рукав, скрывая страшную метку, и лишь тогда продолжил — Когда тебе было двенадцать лет, а Людмилка ещё носила в своём чреве Матвейку… Мы с твоими братьями возвращались из города. Я впервые взял их с собой, чтобы показать кузнечное дело. Решили срезать путь через лес. Темнело уже. Егору приспичило отойти по нужде, они с братом и отошли в сторону. Вот тут-то упырь меня и приметил. Укусил.

Отец замолчал, словно заново переживая тот момент. — Братья твои еле отбили меня от него. Не знаю уж как, но притащили они меня домой. Весь в крови, без сознания… Людмилка говорила, что я целый год лежал — ни живой, ни мёртвый.

— Я помню этот год, — прошептала я, отдаваясь воспоминаниям. Горло всё ещё саднило, но голос уже слушался. — Мама говорила, что ты в городе подхватил какую-то заразу. Меня не пускали к тебе.

— И правильно делали, дочь, — кивнул он с горечью. — Всё, что я помню — это дикую жажду. Моё воспалённое сознание требовало крови. Когда родился Матвейка… — отец глубоко вздохнул, словно набираясь сил. — Мне стало лучше, но жажда никуда не пропала. Я лишь научился жить с ней.

— Но ты не превратился, — выдохнула я.

— Да. Потому что я никогда не пробовал человеческой крови. И в этом стало моё спасение.

Он сделал паузу, глядя мне прямо в глаза. — Мы думали сначала, что это болезнь. Людмилка взяла много денег в долг на знахарей, ведунов, врачей из-за моря… Всё тщётно. Жажда не уходила.

Отец замолчал, и в этой тишине его следующие слова прозвучали как приговор — Я боялся. Боялся, что однажды сорвусь и нападу на кого-то из вас. Поэтому я просто ушёл.

— Мама сказала… мама сказала, что ты умер в поле от лихорадки, — голос мой дрогнул.

Отец лишь кивнул — Для нас с ней так и было.

Слёзы, наконец, прорвались наружу. Я упала перед ним на колени прямо на холодный земляной пол сеней. — Но почему? Почему ты не сказал? Почему не объяснил⁈

Пальцы отца — такие знакомые и сильные — легли на мою руку. — А ты поняла бы? А люди? А князь? Дружинники бы пришли за мной и убили без суда и жалости.

Он легко поднял меня с колен и усадил на лавку рядом с собой. — Много воды утекло с тех пор, дочь… Но я счастлив, что Волос привёл тебя ко мне. Пусть и таким непростым путём.

Я хотела что-то ответить, но отец уже встал, прерывая мои сбивчивые мысли. — Пойдём, — сказал он твёрдо. — Посмотрим, как там твой Вадим.

Мы вошли в избу, и тёплый, сухой воздух ласково коснулся лица, щекоча ноздри запахом сушёных трав и печного дыма. Отец, не говоря ни слова, подошёл к печи и аккуратно, чтобы не расплескать, достал дымящийся котелок. Он поставил его на выскобленный до белизны стол.

Из резного деревянного шкафчика отец извлёк три глиняные кружки. Я подошла ближе и взяла одну из его рук. Он поставил вторую на стол, а третью оставил себе. Я осторожно приподняла крышку котелка. По комнате тут же разлился обволакивающий, пряный аромат мяты, чабреца и чего-то ещё, неуловимо знакомого с детства.

Я наполнила кружки густым, дымящимся отваром и села напротив отца. Он смотрел на меня поверх края своей кружки, и в его взгляде читалось не только облегчение от встречи, но и невысказанный вопрос.

— Кто он? — осторожно спросил отец, кивнув в сторону печи.

— Человек, которого я люблю, — спокойно ответила я, чувствуя, как тепло от слов разливается в груди.

Отец нахмурился лишь на мгновение. — Но не супруг?

Я отрицательно покачала головой. — Всё сложно.

Я осторожно отхлебнула