Сердце Степи, или Игра на понижение - Алена Сазонова

— И вы стали следователем.

— Да. Я решил, что лучше защищать закон, чем нарушать его. Что лучше оставлять шрамы на бумаге, чем на телах. — Он наконец повернулся ко мне. — Я устал убивать. Это всё, что я могу сказать.

Он замолчал. Я слышала его дыхание — ровное, спокойное, но внутри у него явно бушевала буря. Я знала это чувство. Я сама так жила годами.

— А я устала терять, — сказала я, и слова вырвались сами собой. — Отца. Мать. Дядю. Поместье почти потеряла. Я всю жизнь теряю людей, которых люблю. Иногда мне кажется, что проще не любить вообще. Так безопаснее.

Он посмотрел на меня. Его глаза были темными в полутьме — почти черными, — и в них читалось что-то, что я не могла назвать. Понимание? Сострадание? Или, может быть, то же самое чувство, которое грызло меня изнутри.

— Это неправильный выбор, — сказал он тихо. — Не любить. Потому что тогда ты теряешь не только других. Ты теряешь себя.

— Вы говорите как философ.

— Я говорю как тот, кто слишком поздно это понял.

Мы замолчали. Тишина в библиотеке была густой, осязаемой. Я слышала, как бьется мое сердце — громко, часто, словно готовое выпрыгнуть из груди. Я смотрела на Грраша, он смотрел на меня. Он сидел близко — ближе, чем когда-либо раньше. Я чувствовала тепло его тела, запах сандала и степной браги, видела каждую черточку его лица.

И что-то между нами изменилось. Что-то, чему я еще не могла дать имя, но что уже не было ни фикцией, ни игрой, ни притворством.

Он протянул руку и осторожно, почти невесомо, коснулся пряди волос, выбившейся из-под моего платка.

— У вас волосы пахнут мятой, — сказал он. — Я заметил это еще на таможне.

— Это шампунь, — прошептала я. — Уна варит. С травами.

— Хороший шампунь.

— Спасибо.

Мое сердце колотилось так, что, казалось, сейчас выпрыгнет из груди. Его пальцы всё еще касались моих волос, и это прикосновение было легче пуха, но я чувствовала его всей кожей. Он наклонился чуть ближе. Я не отодвинулась.

— Арьяна, — произнес он, и мое имя в его устах прозвучало как-то по-новому. Мягко. Тепло. Совсем не так, как раньше.

— Грраш…

Он склонился ко мне. Я видела его лицо совсем близко — серые глаза, темные ресницы, шрам над бровью, подпиленные клыки, которые уже не казались пугающими. Я чувствовала его дыхание на своих губах — теплое, пахнущее брагой и мятой. И я знала, знала наверняка, что сейчас он меня поцелует.

И я хотела этого.

Я закрыла глаза.

Грохот разорвал ночь, как удар грома. Яркая вспышка озарила окно библиотеки, и через секунду весь дом содрогнулся от взрывной волны. Где-то зазвенело разбитое стекло. Книги посыпались с полок. Я вскрикнула и отшатнулась, закрывая лицо руками.

Грраш вскочил мгновенно. Всего секунду назад он был расслабленным, почти уязвимым, а теперь передо мной стоял воин — собранный, напряженный, готовый к бою.

— Что это?! — выдохнула я.

— Восточное поле, — сказал он, глядя в окно. Его лицо окаменело. — Взрыв. Магический. Кто-то подорвал ваши посевы.

— Что?!

Он уже натягивал сюртук — быстро, без суеты, словно делал это сотни раз.

— Оставайтесь здесь.

— Нет!

Я вскочила и схватила его за руку. Он обернулся — и на мгновение в его взгляде мелькнуло то самое выражение, которое я видела минуту назад. Теплое. Живое.

— Это опасно, — сказал он.

— Плевать. Это мое поле. Мое поместье. Я иду с вами.

Он помедлил долю секунды. Потом кивнул.

— Держитесь рядом. И ни во что не вмешивайтесь. У них могут быть сообщники.

— У кого — «у них»?

Но он уже не слушал. Он шагнул в коридор, и я побежала за ним, на ходу завязывая халат и пытаясь понять, что случилось.

Взрыв. На восточном поле. Там, где я когда-то пыталась что-то вырастить. Там, где Грраш брал пробы почвы. Там, где мы стояли в первый день его аудита.

Совпадение?

Нет. Я больше не верила в совпадения.

На лестнице я догнала Грраша и схватила его за локоть.

— Это связано с вашим расследованием? С картелем?

— Возможно, — бросил он на ходу. — Это предупреждение. Или диверсия. Или и то, и другое.

— Предупреждение о чем?

— О том, что мы подобрались слишком близко.

Мы выбежали на крыльцо. Ночной воздух был холодным, но от восточного поля тянуло жаром — там, в темноте, полыхало пламя, озаряя небо оранжевыми отсветами. Запах гари уже достиг поместья — едкий, удушливый, с примесью чего-то химического.

— «Ускоритель роста», — сказала я, чувствуя, как холодеет внутри. — Это он горит. Я узнаю этот запах.

— Да, — сказал Грраш, и в его голосе прозвучала мрачная удовлетворенность. — Кто-то очень не хочет, чтобы я нашел то, что ищу.

Он повернулся ко мне. Свет пожара отражался в его глазах, и они казались не серыми, а золотыми — как у хищника, вышедшего на охоту.

— Вы обещали держаться рядом, — сказал он.

— Я помню.

— Тогда идем.

И мы побежали в ночь — туда, где горело мое поле, мои надежды и, возможно, последний шанс на спасение поместья. А позади, в опустевшей библиотеке, догорали свечи, и на полу стояли две кружки с недопитой брагой, и книга оркского эпоса всё еще хранила тепло его пальцев.

Восточное поле пылало.

Языки пламени вздымались над землей, окрашивая ночное небо в жуткий оранжевый цвет. Густой черный дым стелился по земле, и ветер гнал его в сторону деревни, заставляя собак выть, а людей — просыпаться в холодном поту. Запах стоял такой, что даже на бегу я зажимала нос рукавом халата: смесь горелой органики, серы и еще чего-то, неуловимо знакомого, от чего у меня сводило скулы.

«Ускоритель роста». Или, точнее, то, во что он превращается при горении. Ядовитый, вонючий, смертельно опасный.

Грраш бежал впереди, и я с трудом поспевала за ним. Без магии я чувствовала себя полупустой, словно с завязанными за спиной руками. Блокиратор всё еще холодил запястье, и это бесило. Сейчас, когда горела моя земля, когда дым ел глаза, а в груди клокотала ярость, я хотела одного: призвать корни, воду из глубины, что угодно, и погасить этот пожар. Но не могла.

— Стойте! — крикнул Грраш, останавливаясь у кромки поля.

Я затормозила, едва не врезавшись ему в спину, и выглянула из-за его плеча.

Картина открылась жуткая.